On-line

We have 251 guests online
Besucherzahler singles
счетчик посещений


Designed by:
SiteGround web hosting Joomla Templates
PDF Print E-mail
Нікополь літературний - Валсамакі Віталій Дмитрович
Monday, 04 June 2012 11:37

Валсамакі В.Д.
Художник, письменник,
член Міжрегіонального Союзу письменників України,
голова Нікопольського товариства греків
м. Нікополь, Україна
Біографія

.

 

Псих

В конце шестидесятых, устроившись на машиностроительный завод, согласно ленинскому учению о классовой борьбе, я превратился в настоящего гегемона. И вот какая поучительная история мне припоминается.

В кузнечном цехе, где гул и грохот мощных паровых молотов умолкал лишь в обеденные часы, а мужики, плотно подкрепившись в столовой нехитрыми разносолами, оставшиеся свободные минуты громко стучали костяшками домино, да балагурили меж собой, мне не раз довелось бывать свидетелем безобидных шуточек, отпускаемых в адрес добродушного здоровяка, кузнеца Ивана Силина.

Надо сказать, у Ивана было три дочери, а ему очень хотелось иметь хоть одного сына. Не ради мужского тщеславия ждал рождения пацана - он панически боялся, что его мощная фамилия на нем зачахнет, прахом в небытие уйдет. Вошел в азарт, экспериментировал, но всякая очередная попытка произвести на свет столь желанного наследника фамилии заканчивалась рождением дочери. Иван тихо огорчался, но девочек своих все же любил нежно… Совсем недавно жена родила ему четвертую по счету дочь. Силина все поздравляли, беззлобно подсмеивались над его упрямством, советовали не останавливаться на достигнутом «успехе».

Особенно усердствовал слесарь Мишка Попов - отец трех пацанов. Этим обстоятельством он не в меру показушно гордился, а Ивана изводил недобрыми сальными шуточками, при всяком удобном случае принародно ерничал да подкалывал…

Не стерпел того один старый работяга, стропальщик Степан Старков, которого все кузнецы уважительно звали Поликарпычем, стукнул костистым тяжелым кулаком по столу и сердито рявкнул оторопевшему Мишке:

- Цыц, оболтус! Ты сперва вырасти своих сынков да в приличные люди их выведи, тогда и гордись, коль будет, чем гордиться! - однажды взорвался он. - Тебе наперед не дано знать, что из них вылупится. Уймись, беспутный, и чтоб я отныне тебя не слышал! Зашибу нахрен! Ты меня знаешь…

Поликарпыча в цехе не только уважали, но и побаивались. Чуть что не так - мог и крепкий подзатыльник выписать… Конечно, по большому счету, он оставался человеком беззлобным, но и психопатом редким иногда бывал. Нервишки шалили с тех самых пор, как еще в конце тридцатых он, честный простой человек, по злому навету в одночасье вдруг превратился во врага народа.

Мотала его злая зэковская доля по сталинским лагерям до конца пятьдесят четвертого года, мытарила так, что нервы не выдержали - полопались. Мимо здания областного управления КГБ он никогда не ходил - всегда старался миновать, стороной обойти это страшное, темно-серое строение. «Здесь в подвалах и поныне от ужаса камни стонут, - говаривал он, и мрачно хмурился при этом, смыкая седые брови, - полы и стены насквозь промочены невинной кровушкой». В этих темных казематах его дико мучили, несколько недель беспощадно, как на дыбе, пытали…

Однажды после второй смены мы вместе вышли из заводской проходной и, не дожидаясь автобуса, которые в такую пору ходили редко, решили пешком прогуляться по вечернему городу.

Диск луны в темном небе цедил молочный свет сквозь марлю тонких облаков. В кронах деревьев шепелявил легкий ветерок, в свете фонарей плелось их живое темное кружево.

Шли молча, неспешно. Полной грудью я с наслаждением пил прохладные запахи первой клейкой листвы. Под шуршание шин редких такси город засыпал, потухшие окна домов пристально глядели на запозднившихся прохожих, лишь кое-где сквозь сомкнутые шторы была видна прожелть света. Поликарпыч закурил папиросу. Щурясь на один глаз, вдыхал никотиновый дым и думал о чем-то своем. Истлевшее время не приносило радость, его память все чаще сваливалась в вертеп зябких времен. Потом вдруг поделился невеселой новостью:

- Я недавно своего родного мучителя случайно встретил. Из магазина домой возвращался и увидел. Пригляделся: точно - он! Представляешь, лет тридцать прошло, а мясника этого, узнал. Да-а, узнал! Он-то, конечно, меня не упомнил - через его кабинет сотни несчастных прошли или, может, тысячи, а мне-то как этого зверя клыкастого забыть, если все годы, лишь об одном мечтал: выследить в темном переулке и вот этими руками задавить, - Старков показал широкие ладони с шишковатыми суставами кривых пальцев.

Вздохнул тяжко, кинул окурок в распахнутый клюв пингвина, - в ту пору на улицах такие металлические урны повсюду стояли, - и продолжил:

- По глазам узнал, да по косому шраму на залысине. А еще возле уха на виске, на том же месте, бородавка торчит шляпкой ржавого гвоздя. Мне этот гвоздь еще тогда хотелось щипцами вырвать. Лицо, конечно, стало морщинистым, щеки пожелтели, а взгляд все тот же - винтовочный… Мне до пенсии еще два года горбатиться, а он, кур-рва, уже давным-давно балдеет, отдыхает от трудов «праведных». Как же, им и пенсии персональные положены не в шестьдесят, не как нам, простым да смертным! Сидит в сквере на лавочке, вспоминает, волчара, «годы боевые». Руки уже трясутся, ходуном ходят, и тросточка при нем. Закипела во мне ярость, гневом раскалилась. Ну, думаю, значит, ты где-то рядом живешь. Выследил: так и есть - совсем близко, на соседней улице его логово. Стал гадать, где и как его придушу. По темноте он не ходит, а днем - свидетелей полно. В «мокром» деле свидетели - сам знаешь... Неспасимая чернота в голову заползла. Веришь ли, покой и сон потерял, страшные воспоминания ливнем на душу обрушились. Гнев душил, тысячи липких мыслишек в извилинах кишели - только о мести думал.

Только о мести! Все дни напролет голова была занята одной единственной заботой: укокошить, гада, угробить!.. Я хорошо его понимал: порой грешные помыслы, как камень в сапоге, при каждом шаге о себе напоминают.

- Ну, Поликарпыч, вы даете!.. Зачем вам самому в зверя превращаться, руки нафига пачкать?
- Умолкни святоша, слушай сюда! - и взглядом уколол. - Ослеп я от жуткой памяти. Совсем ослеп. Кровью глаза застило… Век бы тебе не знать, что он с людьми вытворял, как кости нам ломал. Страшно это знание! Он в тиски пальцы зажимал и медленно сдавливал, требуя признаний. Я потом мучительно гадал: неужели он всегда стремился к тому, чтобы стать бесчеловечным? Неужели не ведал, что рано или поздно перед Богом или перед людьми за наши страдания придется отвечать, и какое он находил основание для своей жестокости? Я видел, я разгадал: ему доставляло удовольствие мучить людей. Он наслаждался своей безграничной властью, страх в глазах несчастных людей умножал сознание его собственного всемогущества.

Такая служба для него, урода, была настоящим праздником. Зверь в человечьем обличье.

Хищный, холодный, страшный...

При этих словах его покатые плечи знобко передернулись. Он остановился, хрипло отдышался и продолжил глуховатым голосом:

- Верно, ты подметил: не зверь я. Сынка своего и жену пальцем не тронул за всю жизнь, а тут…

Может, весь мир так устроен, все друг другом питаются: и рыбы, и птицы, и звери лесные.

Человек тоже способен звереть. Меня за глаза психом зовут. Оно верно: психованный я мужик, но через запретную черту никогда не преступал. Ни-ког-да!

Достал еще одну папиросу, прикурил, припрятав в горсти огонек спички.

- Ну, так вот, - продолжил он неторопливо, - в подъезде этого капитана однажды подстерег. Но, видимо, Господь не позволил взять грех на душу: с внучкой маленькой он домой с прогулки возвращался. Выходит, спасло его дитя невинное. Скорее всего, - так теперь понимаю, - не его, а меня эта прелестное дете спасло. Разошлись на площадке меж этажами, а мне, веришь ли, через минуту шибко дурно стало, сердце будто кипятком ошпарило, и понял я, что нельзя так. Никак нельзя... Не я ему, кровопивцу, жизнь дал, не мне ее и отнимать. А как прозрел - от души глыба оторвалась, кровавая пелена с глаз сошла, вновь свет увидел... Он вяло махнул рукой, словно былое наваждение с себя отряхнул. «В нашей темной стране удивительно много света» - помнится, так сказал один священник, с которым в лагере довелось подружиться. Чистым он был человеком, злого слова от него за все годы ни разу не слышал. Вокруг мат-перемат разбойно гремит, а он в себя уходил, и любая брань его, блаженного, стороной облетала. Я тогда не сразу его мысль разжевал, а он мне объяснил: «Вокруг столько греха и горя, можно подумать, что Россия задыхается, гибнет, а на самом-то деле она спасется через самых светлых и самых талантливых людей. Их в России много, очень много... Святых мучеников и гениев у нас больше, чем в других странах. По всей Европе столько не наскрести. Они имя России над всем миром поднимут». Крепко запомнились его слова. Очень крепко. Прав ли он в своем пророчестве - не знаю. Не доживу до того времени. Может, тебе дано дожить, а мне уже скоро в путь-дорожку... Придет стерва с косой, скомандует: «Без вещей на выход!..». Мне, комсомольцу и убежденному атеисту, казались абсолютной чушью предсказания какого-то попа, но при этом было приятно сознавать, что наша страна наконец-то встанет над всем миром, докажет преимущество социализма над загнивающим капитализмом. Я наивно полагал, что такое благословенное время к нам уже приблизилось вплотную: мы первыми запустили в космос человека, мы перегородили реки бетонными каскадами гидроэлектростанций, мы строим новые города, имеем могучую армию…

- Поликарпыч, и вы можете дожить до такого времени, - простодушно успокоил старика.

При таких словах он вдруг остановился, с улыбкой внимательно посмотрел на меня.

- Тебе сколько лет от роду?

- Скоро двадцать исполнится.
- Вот видишь, двадцать лет - это серьезно. Шолохов свой главный роман в твоем возрасте начал писать. Отважным был парнишкой! Можно сказать, замахнулся на главный роман всего столетия. Рядом с «Тихим Доном» во всей мировой литературе разве что только «Война и мир» стоит. Его в любой день готовы были привлечь к ответственности за прославление белогвардейщины, а он, будучи пацанчиком, устоял, не согнулся.
- А вы откуда об этом знаете?
- Мне повезло: умных людей неволя в друзья подарила. Парень ты, конечно, не глупый, но пока еще совсем зеленый - веришь всяким небылицам. Похоже, и губу раскатал на обещанку про коммунизм. Не спеши, поживи еще лет пятьдесят. А наш разговор забывать не смей.

Сконфуженный своей зеленцою, я решил повернуть разговор на старые рельсы.

- А дальше-то что было? - поинтересовался я.

- А ничего страшного не было. Через несколько дней выследил, гада, в сквере на той же скамеечке. На груди, на пиджачке - колодки орденов да медалей. Видать, стахановскими темпами народ мордовал. Подсел по соседству и его же словами говорю, - так он всегда кричал на допросах: «Смотри мне в глаза, контра! Скажи внучке спасибо, что сегодня ты не в гробу воняешь, что пока еще нашу землю святую топчешь».

Он встрепенулся, застигнутый врасплох, ловит дрожащей рукой трость и испуганно с передышкой спрашивает:

- Вы, простите, кто? Вы о чем? Не пойму я…

В глазах - месиво страха и догадок.

- Не узнаешь, капитан? Оно, понятно… Тебе трудно всех живых и мертвых упомнить, кого пытал, кого расстреливал...

- Я не капитан, я - полковник, - отвечает. Может, надеялся, что ошибочка вышла.
- Все полковники были когда-то капитанами, - отвечаю. - Стало быть, высоко ценил твои заслуги Лаврентий Палыч, коль до полковника выслужился. А я тебя, курву, помню хорошо, тридцать лет мечтаю на кусочки порвать. Жаль, что с внучкой встретил, ребенка пожалел. Но ничего, скоро ты сам подохнешь. Только должен знать: хоть тебе, сатрапу, государство за твое палачество пенсию назначило, но настоящим врагом народа был не я, а ты. Я действительно мечтал тебя порешить, но не стану грех на душу брать - сам вот-вот окочуришься. И представляешь, что он вдруг мне говорит?
- Надо было тебя шлепнуть. Промашка вышла…
- Э, нет! - отвечаю ему. - Если бы ты меня убил, кто бы тогда тебя, бездельника, всю жизнь кормил и одевал? Ты хотя бы знаешь, как я вкалывал на лесоповале, как дневную норму свою выполнял? Зимой в сорокаградусный мороз спина от пота мокрой была. Это благодаря мне ты вкусно жрал, сладко спал, вонько бздел, да еще и оклад имел приличный. Это я сорок лет без продыху работаю на державу, создаю ее могущество. Вот мои мозоли - гляди! А ты? Что ты своими руками создал, какую пользу принес людям и государству?
- Я всю жизнь служил верой и правдой своей партии и стране, - отвечает напыщенно.
- Врешь! Ты не Отечеству, ты усатому дьяволу служил.

Что с таким разговаривать! Встал и ушел…

Потом долго не встречал его. Подумал, с перепугу перестал ходить в скверик, а недавно узнал: подох он. После нашего разговора в тот же вечер гнилая душонка от тела отказалась…

До дома Старкова мы шли минут сорок.

- Вот здесь я и живу на втором этаже, - сказал он. - Если хочешь, оставайся до утра. Время позднее, и транспорт ходит плохо…

- Спасибо, до общежития я за полчаса пешком дойду.
- В таком случае поднимись ко мне на пару минут, хоть чаем тебя угощу с сухариками. Ты меня, как любимую девушку, до самого подъезда довел. В знак благодарности все ж обязан согреть чашкой чая.

Жил Поликарпыч одиноко в самом центре города в трехкомнатной «хрущебке». Жена, которая его так долго и так трудно ждала из заключения, потом тяжко болела и, не успев стать старухой, умерла в конце пятидесятых. Единственный сын служил в милиции и однажды при задержании опасного преступника получил ножевое ранение в грудь. Врачи упорно боролись за его жизнь - не спасли, не смогли... Остался десятилетний внук. Он по  выходным дням наведывался к деду в гости, радовал старика своими разговорами да расспросами. Как могут дети не радовать?..

Все это Поликарпыч поведал мне, пока мы пили на тесной кухонке душистый горячий чай.

Прошло много лет. Приехав в город моей молодости, случайно встретил старого знакомого и, поговорив о том, о сем, узнал от него печальные и радостные вести: Старкова Степана Поликарповича давно похоронили, две старшие дочери Ивана Силина окончили университет, средняя - в медицинском институте в ординатуре учится, младшая - студентка института народного хозяйства, а долгожданный отрок Иван Иванович Силин с отличием закончил школу, и нынче готовится поступить на юридический факультет университета. Сбылась заветная мечта кузнеца Силина!

А вот Мишке Попову шибко не повезло, так судьба распорядилась: старший сын в драке убит, средний - наркоман законченный, а младший - с юных лет пошел по лагерям. Одумается ли?..

 

Джерело: http://www.proza.ru

 


 На нашому сайті Ви маєте змогу ознайомитися з творами письменників та поетів Нікопольщини:

 

 .

 

 

У разі використання матеріалів цього сайту активне посилання на сайт обов'язкове

Last Updated on Tuesday, 07 April 2020 09:44
 
Нікополь Nikopol, Powered by Joomla! and designed by SiteGround web hosting