On-line

We have 108 guests online
Besucherzahler singles
счетчик посещений


Designed by:
SiteGround web hosting Joomla Templates
PDF Print E-mail
Pearls of Nikopol'schina - Poetry and prose
Sunday, 24 November 2013 13:46

Кричевський А.
Журналіст,
кандидат історичних наук
м. Нетанія, Ізраїль
Біографія


.

Бывали дни веселые

 .

Моя послевоенная школа


Помимо всяческого неисчислимого горя, немецкая оккупация принесла и такую неприятность, как невозможность учиться в обычной школе по причине отсутствия таковой.


Тем большей была моя радость, когда после освобождения нашего города накануне сентября сорок четвертого года мама привела меня в школу, находившуюся в нескольких километрах от нашего дома. Была и другая школа, всего в каких-то трехстах метрах от нашего двора, но украинская. А мне хотелось учиться только в русской, хотя для меня, что украинский язык, что русский были, как теперь говорят, без разницы.


На учительницу, которая проводила со мной собеседование, я произвел, как видно, неплохое впечатление, и она сказала, что меня можно определить в четвертый класс. Но директор сказал, как отрезал:
- Не положено.


Мама стала умолять его: как же так, через каких-то два месяца ему будет десять лет, а он еще только первоклассник. Директор будто ничего не слышал. И тут маму осенило. Она спросила непреклонного администратора:
- У вас уже был один ученик из нашей семьи. По-моему, он не давал повода быть им не довольным?
- Кто? - коротко уточнил директор.


Мама назвала фамилию моего дяди.


- Фима Кричевский? - воскликнул Василий Матвеевич, и глаза его потеплели. - Жив? Как он, где? Воюет или кует победу где-то в тылу? Насколько я знаю, он учился в Москве, в Бауманском училище, и год или два как его должен был закончить.


Я подумал, что сейчас директор школы расскажет, как в Фимином девятом классе было тринадцать учеников. Одиннадцати из них он назначил переэкзаменовку на осень, а Фима и наша соседка Тамара Живодер перешла в десятый класс с похвальными грамотами. Эту историю я сто раз слышал от мамы. Но директор ничего не стал говорить.


А мама между тем отвечала на как бы повисший в воздухе вопрос директора:
- Фима в сорок втором закончил МВТУ. Сейчас он в Ижевске, работает на военном предприятии. Там же с ним наша мама и младшая сестра. Я от них на днях второе письмо получила. Они до сих пор поверить не могут, что я с детьми в оккупации уцелела.
- Ладно, - смягчился директор. - Возьму грех на душу. Приму его во второй класс.
- Хотя бы в третий, - взмолилась мама.


Вместо ответа Василий Матвеевич только развел руками. Дескать: душа рада бы в рай, но грехи не пускают. И вдогонку нам добавил:
- И то только потому, что Фима был моим самым любимым учеником за все годы моей педагогической деятельности.


А лично мне сказал, как благословил:
- Надеюсь, что ты будешь достоин своего дяди.


Н-да, слишком многого хотел от меня директор школы. К тому же он зря так строго обошелся со мной. Потому, что три предыдущих года мама при каждой возможности занималась со мной. Хоть у самой образование было - еврейская семилетка, тем не менее, учительницей начальных классов она, думаю, могла бы работать. Во всяком случае, под ее руководством учеба давалась мне легко.


Одни мои одноклассники начинали учебу в первом классе в эвакуации, как и положено, - с семи лет. А вот такие, как я (находившиеся в оккупации) пришли в школу переростками. Вот и получилось, что когда мы заканчивали седьмой класс, самому младшему из нас Женьке Усову было тринадцать лет, а самому старшему Юрке Тимошенко - восемнадцать.


На свой первый урок я опоздал. Еще бы. Я бы посмотрел, кто в моем положении успел своевременно преодолеть путь из дому в школу. Я постоял под дверью, послушал, как из класса доносится устрашающая тишина, прерываемая строгим женским голосом, и подумал, что эта женщина рождена, чтобы повелевать. Царством или классом - не суть важно.


Робко постучал. Вошел. Мое появление в классе было встречено, если можно так сказать, изумлено-гробовым молчанием, затем дружным смехом, хохотом, блеяньем, разными (отнюдь не лестными для меня) словечками.


Все! Моя судьба в этом классе отныне и до окончания седьмого класса, когда из-за нашей вопиющей бедности я вынужден буду оставить свою школу, свой класс и продолжить образование в вечерней школе, - судьба моя была решена.


Учитывая происки мирового империализма - с одной стороны, и высокий морально-политический подъем советского народа - с другой, мои (такие же в основном бедные, как и я) одноклассники, в надежде на светлое грядущее мирились с мизерным хлебным пайком по своим «иждивенческим» карточкам. Впрочем, а куда им было деваться? Но отказывать себе в потреблении такого деликатеса, как смех, никак не хотели. Да, смех им в какой-то мере заменял хлеб. Но вы же знаете по себе, что потреблять готовое блюдо куда легче и приятнее, чем его готовить.


Вот и стал я, можно сказать, с первого же школьного дня неким поваром по приготовлению такого специфического блюда. Говорю это, отнюдь не хвастаясь, а в надежде, что вы мне посочувствуете. Это ведь дело не простое. Если повар может себе позволить чуть не каждый день готовить одно и то же, только иногда разнообразя меню, то я на дулирование не имел права. Вчерашнее блюдо можно есть и сегодня. Хрущев, помнится, сказал даже, что вчерашний борщ вкуснее сегодняшнего. Но кому нужна вчерашняя шутка или озорная выходка?


Так что же так развеселило народ в классе при моем появлении? Давайте сделаем так: я отвечаю на второй из выше поставленных вопросов, а вы потом как-нибудь ответите на мой первый вопрос. Я уверен, что вы окажетесь куда как удачливее некоего горного орла, который прилетел поступать в Высшую школу МВД СССР.


Пришел он ко мне сдавать экзамен, взял в руки экзаменационный билет, повертел его в руках и бодро рапортует:
- Второй вопрос не знаю.
- Готовьтесь отвечать на первый вопрос.


Орел еще более бодрым голосом:
- Первый вопрос тоже не знаю.


Надо учесть, что большинство в классе составляли дети, недавно возвратившиеся из эвакуации. Они не то, что живого немца, его обмундирования близко не видели. И вдруг появляется некто в поношенном немецком солдатском мундире. Мы его привезли из недалекого от города села Покровского, где скрывались от неминуемого расстрела. Прежний владелец мундира зеленовато-мышиного цвета днем приказал маме его встретить. А ночью тихой сапой смылся из села. Как вообще все фрицы и их прихвостни. Не пропадать же добру.


Ясное дело, что носить на себе этот ненавистный символ оккупанта, а тем более ходить в нем в школу, я отказался на отрез.


После длительных и трудных для обеих сторон переговоров мы с мамой нашли компромиссное решение. Мундир я все-таки надену, потому что ничего другого она мне предложить не может. Но алюминиевые пуговицы на нем она заменит на любые отечественные. Длинные рукава мундира нужно укоротить - это признали обе высокие договаривавшиеся стороны.


Под трофейным мундиром на мне была вышита украинская сорочка. Ее, как гласило семейное предание, надевал на свою свадьбу мой дедушка, который умер задолго до моего рождения. Сорочка эта каким-то чудом сохранилась в нашем доме, когда мы бросили его вместе со всем скарбом и скрывались в Покровском. Непомерно длинные рукава дедушкиной сорочки ненадежно удерживали резиновые кольца-жгуты, рассчитанные на руку взрослого человека, и потому они постоянно вылезали из-под укороченных обшлагов мундира, закрывая кисти моих рук.


Обут я был опять-таки в немецкие солдатские сапоги. Не помню уже, как они мне достались. Их размер был сорок третий. У них были железные набойки не только на каблуках - металлическая дужка охватывала задник каблука и в вертикальной плоскости. Не то, что бегать-ходить в них нормальным шагом я не мог: они соскакивали с ноги, почти не касаясь ступни. Из-за них я и опоздал в свой первый школьный день к началу занятий.


- Скажи всем, как тебя зовут, - велела мне учительница.
- Адольф, - представился я и красиво щелкнул каблуками своих трофейных сапог. Думаю, самый строгий немецкий фельдфебель остался бы довольным этим щелканьем.


Класс тут же взорвался хохотом.


- Садись, - хмуро бросила мне учительница, сообразив, что тишина в классе теперь наступит нескоро. И показала мне место на Камчатке.


И вот я бреду к своей парте. Сперва, скрябая давно не крашеный деревянный пол, медленно преодолевает свою дистанцию левый сапог. Затем еще медленнее в ту же сторону движется правый. Внимание, немецкие сапоги сближаются! Неожиданно раздается звонкий, радостный металлический щелчок кованых каблуков. Друзья: два сапога пара встречаются. Секунду длится тишина, умиротворенность встречи. Затем снова: скряб-скряб-щелк! Класс в истерическом хохоте приветствует каждую встречу.


И тут снова дверь в класс открывается. На этот раз без стука. И никто не встречает вошедшего смехом. Потому что это пришел директор школы, и он интересуется, что происходит в классе? Разве взрослые могут понять, как сладостен этот смех детей на уроках?


Я уже отмечал, что народ в классе подобрался с чувством юмора. И потому при опросе учительницей каждого из нас: «Твой папа живой? А кем он работает? А мама?» по достоинству вознаградил дружным продолжительным смехом мой ответ, что мой папа живой и работает сапожником.


Интересно, было бы так весело ребятам, если бы отец каждого из них был коллегой моему родителю, и учительница так же повадилась носить им регулярно на бесплатный ремонт не только свою обувь, но и двоих детей?


Не столько трофейная униформа, сколько походка сделали меня одиозно известным в школе. Когда на переменах я шкандылял по школьному коридору в оккупантских сапогах, мальчишки прерывали свою возню и кричали, показывая на меня пальцем:
- Ты посмотри - и, кто идет. Во дает!


Мне это наконец надоело, и я предъявил отцу ультиматум: или он дает мне другую обувь, или я перестану ходить в школу. На что отец в свойственной ему ироничной манере предложил:
- Возьми мои. Они всего на размер больше твоих.


Мне дважды повторять не надо. Если десятилетнему мальчику годится обувка сорок третьего размера, то что ему помешает носить другую обувку, всего на один размер просторнее? Как говорится, где полтора, там и два. Главное же то, что это были сапоги отечественные, даже отеческие, они не топтали, как те, немецкие, нашу родную советскую землю.


Ну и само собой, они не издают такого радостного металлического лязга, который вызывает бурю восторга и насмешек. В пользу новых, более просторных сапог можно сказать и то, что и в них учительница не вызывала меня к доске до конца того учебного года. Мы общались с ней через головы моих одноклассников.


Ну, а что касается моего одиозного имени, то меня назвали так, конечно, отнюдь не в честь бесноватого фюрера немецкого народа.


В городском ЗАГСе работала мамина хорошая знакомая. Она и после войны продолжала там работать, но уже заведующей. Когда родители пришли в ЗАГС меня регистрировать, она спросила:
- Как решили назвать ребенка?
- Пока никак не решили.


После короткого препирательства с мамой по поводу моего имени отец сказал регистраторше:
- Дай мне твою амбарную книгу, куда ты всех новорожденных записываешь.


Получив «амбарную книгу», хотя это было, скорее всего, нарушением инструкции со стороны сотрудницы учреждения, отец принялся неторопливо ее листать. Мама потом не раз с удовольствием изображала, как это происходило. Записей в книге было много, ведь я родился в ноябре, и до меня там оказалось немало записанных имен моих однолеток. Отец читал эти имена и как бы пробовал их на вкус:
- Иван. Г-мм... Василий. Г-мм... Иосиф. Г-мм...? Ефим. У нас есть уже один. Григорий. Тоже есть. Герман. Адольф. Г-мм… Лучшего имени на его вкус он не встретил вплоть до последней записи в книге рождений.


Писать было не на чем. Я делал тетради из газет. Отец как-то купил мне «общую тетрадь», она стоила тридцать пять рублей. Много это или мало? Батон хлеба стоил сто пятьдесят рублей. Отец получал шестьсот рублей в месяц. Когда он через час увидел, как я разрисовал ее танками и самолетами, дал мне подзатыльник. Ученики были не в меньшем дефиците. Мама обошла соседей, знакомых, принесла мне несколько учебников. В одних из них портреты крупных политических деятелей и военачальников были целыми, в других - перечеркнуты, главы выколоты. Через год выдали по одному учебнику на два-три человека. Мне досталась «Українська мова» на пару с Фимой Шапиро, «Арифметика» - с Павликом Шперлиным и еще с кем-то. Отец Павлика, или Павы, как мы его называли, не вернулся с войны. Мальчик жил с мамой, бабушкой и коровой в однокомнатной квартире с крохотной кухней, высокие потолки украшала лепнина. По сравнению со шперлинской буренкой, наша Зорька имела гораздо лучшие жилищные условия: она занимала отдельную комнату в нашем полуразрушенном в войну доме.


На чердаке нашего дома я обнаружил две школьные географические карты. Одну из них, недолго думая, я успел превратить в некое подобие тетради. На нее обратила внимание, сидевшая со мной на одной парте на одном из уроков инспектор гороно. В итоге я обменял с ней вторую карту на две или три тетради.


Пожалуй, единственное, что у нас не было в дефиците, - это чернила. Мы их изготавливали из содержимого ракет.


Мы были не только полуголодными, но и завшивленными. И в этом не было вины наших матерей, что якобы плохо смотрели за нами. Вошь, как известно, неизбежный спутник народных бедствий. В один из первых дней учебного года, когда я с волнением вошел в храм знаний и едва успел повесить на вешалку свое женское пальтецо, на него шустро перебралась крупная, почти как колорадский жук, серая вошь. Я схватил свое девчоночье пальтишко и сидел на нем до конца уроков.


Чуть не каждый день наши головы и швы нашей одежды проверяла медработник. Сперва было стыдно, когда посреди урока на глазах всего класса она находила то, что искала. Потом мы стали относиться к этому спокойно. Подумаешь, нашли вошку. А у кого их нет? Или кто от них защищен? Говорят, видеть вошь во сне - к деньгам. Увы, от того, что эти человеколюбивые насекомые нам не только досаждали, но и снились, денег не прибавлялось. Мой брат Вова как-то ночью разбудил нас истошным криком во сне:
-Держи его! Вошь валенок украл.


Но, конечно, не этой фразой Вова стал известен городу. Он через несколько лет придет в секцию борьбы городского Дворца спорта и за короткое время добьется заметных успехов. В городе до сих пор вспоминают забавное происшествие, связанное с Вовиным выступлением на борцовском ковре.


На крупных соревнованиях, проходивших в городском Дворце спорта, Володя вышел в финал, где противником его был киевлянин, чемпион республики, борец сильный и опытный. Надо ли говорить, как в переполненном зале зрители болели за своего земляка. А тому пришлось нелегко, когда он оказался в железных объятиях чемпиона. Сколько раз с замиранием сердца болельщики видели: еще секунда-другая, и их любимец окажется припечатанным к ковру обеими лопатками. И каждый раз Володя находил в себе силы не разочаровывать земляков.


Более того, освоившись, поняв тактику ведения схватки своим грозным соперником, мой брат нашел свою линию ведения поединка. Он сам все больше стал атаковать противника. А вот и апофеоз победы. Под крики: «Давай, Вова!» брат обхватил чемпиона, громко (на весь зал) пукнул и припечатал своего соперника к ковру. Ликование болельщиков было безмерным.


Службу в армии после этого он проходил в спортивной роте в группе советских войск в Германии.


Древние говорили: «Любовь и голод правят миром». До любви мы, начинавшие учебу в школе в ту первую после изгнания фашистов осень, еще не доросли. А вот что касается голода… Сытых в нашем классе можно было пересчитать по пальцам. В основном дети торговых работников, хозяйственников, партгосноменклатуры. И хотя говорят также, что пустое брюхо к ученью глухо, - это сказано было не про нас. Многие учились, несмотря ни на что, очень даже неплохо. Может, потому, что понимали: рассчитывать в жизни им не на кого, кроме как на самих себя.


Жизнь впроголодь стимулировала развитие личности, не позволяла находиться в состоянии сытого спокойствия и лености, способствовала умелой приспособляемости к окружающему миру, более полному раскрытию заложенных в нас природой каких-то задатков.


Поэтому, наверное, я обнаружил, что у меня прекрасная память. Мог прочитать страницу учебника и воспроизвести ее почти дословно.


Я нашел этому объяснение. Так, во всяком случае, мне казалось. Хоть в ту пору и слов таких не знал, как «ген», «генетика», но о чем-то таком смутно догадывался. В книгах, учебниках, на уроках говорилось, что товарищ Сталин был сыном сапожника, он учился очень хорошо, мог повторить все, что рассказывал учитель в школе. А я ведь тоже был сыном сапожника и запоминаю все, что вижу и слышу.


Думаете, по одному совпадению устанавливать закономерность - это некорректно? Тогда обратим взоры на моего одноклассника и друга Фиму Шапиро. Он вообще круглый отличник. Угадайте, кем его папа, дядя Боря работает? Правильно, тоже сапожником.


Это свое открытие причинно-следственной связи между профессией отца и способностями сына я, несмотря на свое малолетство, поостерегся, как теперь говорят, озвучивать. Потому что понял, как однажды перепугал маму. Пришел из школы и говорю ей:
- Ты знаешь, как расшифровывается СССР?
И несмотря на ее запрещающие знаки прокричал:
- Сами срали, сами расхлебывайте.


А подавала мне мама сигнал молчать потому, что во дворе у нас ошивался некий почти всегда пьяный сосед. Никто никогда и никуда его не приглашал, потому что было известно, что он стукач. Но он не нуждался в приглашении. Приходил когда угодно и к кому угодно явочным порядком. Пришлось откупаться. Мама из своего тайника достала бутылку белоголовой и подливала из нее «гостю» до тех пор, пока он не свалился на штабель досок во дворе.


А потом мама мне выговаривала:
- Ты что, не знаешь, кто такой этот человек? Почему ходит незваным по соседям?
- Знаю, все пацаны знают.
- Почему же ты стал мне какую-то чушь нести в его присутствии?
- Мне это показалось смешным, и я не мог подождать.


Если честно сказать, учился я, конечно, не так здорово, как тот же Фима Шапиро. То есть, успехи у меня были, но не по всем предметам. Правда, одно время я тоже входил в число отличников. Так было до тех пор, пока папа бесплатно чинил обувь Александре Степановне и ее детям. Учительница приходила к нам домой и сообщала родителям, какой я милый и умный мальчик. Но как только папа намекнул ей, что он и так бесплатно обслуживает немощных стариков-соседей, друзей детства, ставших на войне калеками, и это не считая своей семьи, что он не на окладе, платят ему сдельно - так кривая моей успеваемости резко пошла вниз.


Конечно, папе хорошо. Что могла сделать ему моя учительница? Чем взять на испуг? Зато мне не поздоровилось. Против меня она избрала иезуитскую тактику. Если с первого дня моего появления в классе она удерживала моих однокашников от насмешек надо мной из-за моего одеяния, то теперь каждую мою оплошность, любую ошибку она откровенно высмеивала. Но уж если учительница позволяла себе такое, то станет ли она препятствовать в этом классу?


Мне нравилось, когда смеялись над моими шутками, но когда стали смеяться надо мной… Я от этого тупел прямо на глазах.


Урок географии. Александра Степановна:
- Покажи Северный полюс… Остров Сахалин… Чукоский полуостров… Дальний Восток… Северные широты… Меридианы…


А класс смеется, когда я еще указку не поднес к карте. И вместо параллели я показываю меридиан. Отсмеявшись вместе с классом, учительница с удовольствием ставила мне в классном журнале жирную двойку. Пять уроков географии - пять жирных двоек.


Это злосчастье не раз вспоминалось мне годы спустя на северных широтах и дальневосточных меридианах, там, где довелось провести полжизни.


А тогда, в ответ на затуркивание в классе, я отвечал одним доступным мне способом - с удовольствием прогуливал уроки. За пределами школы было тоже немало чего интересного. Можно было с ребятами глушить гранатами рыбу в реке, поджигать костры с набросанными в них патронами, поиграть в «жестку», «пошпилить»: поставить на кон последние двадцать копеек и металлическим кругляшом потом нащелкать целый рубль. Никто не мешал побродить по рынку, где продавалось столько недоступной еды, с завистью посмотреть на то, как блатные, наши ровесники, умело «бомбят» у торговок съестное прямо с лотков.


Как бы то ни было, а память, прежде всего зрительная, очень меня выручала. Ей, в первую очередь, я обязан своей более-менее успешной учебой в школе. Это, прежде всего, относится к математике, с которой у меня всегда были напряженные отношения. Я и сегодня, спустя многие десятилетия, иной раз просыпаюсь перепуганным: приснилось, что сейчас будет контрольная по математике. И думаю: в кого удался мой младший внук Игорь, который из класса в класс лучший ученик в своей московской школе по этому предмету? Наверное, в маму Инну.


Ну, а я контрольную работу по математике делал просто: несколько раз посмотрю внимательно в тетрадь соседа - и порядок.


Зато в гуманитарных дисциплинах я чувствовал себя, как Умка во льдах Ледовитого океана.


Историю с пятого класса нам преподавал Наум Ильич Ройтман, учитель, влюбленный в свой предмет. Эту свою влюбленность он пытался передать нам, его ученикам. И потому его обижали те из нас, кто не разделял эту его влюбленность. Было ему под пятьдесят. На тех, кто нарушал священнодействие постижения древней истории, Наум Ильич не повышал голос, тем более не выгонял из класса, не пугал педсоветом или завучем-мужчиной огромного роста и страшного выражения лица, имевшего кличку Пират. Не угрожал нам историк и вызовом родителей в школу - одним словом, не прибегал к набору устрашающих средств, применяемых почти всеми другими учителями. Ровным голосом, в той же тональности он приглашал провинившегося:
- Вы что-то хотите добавить?


Это его «Вы» действовало безотказно. Мы ведь всего лишь пятиклассники, а по существующему правилу учитель обращается на «Вы» к ученикам, начиная с восьмого класса. Наверное, такое уважительное отношение к любому ученику было причиной того, что Ройтман был одним из немногих учителей школы, кто не имел клички.


Тому, кто болтал на уроке с соседом по парте, он мог предложить повторить последнюю фразу, произнесенную отвечавшим урок или продолжить рассказ последнего. Интересно, что если ты не смог сделать ни того, ни другого, двойка в классном журнале тебе не угрожала. И тем не менее, было стыдно оказаться в такой ситуации именно у Наума Ильича.


Коронный номер Ройтмана - задать шалуну такой вопрос по изученной теме, на который в учебнике не было ответа. Тогда в классе все сразу затихали, навострив ушки. Довольный произведенным эффектом, наш учитель рассказывал что-нибудь интересное, дополняющее изучаемую тему, указывавшую ее с другими явлениями и фактами истории.


А тишина в классе могла в какой-то мере сравниться с той, что наступала, когда на урок к нам приходила сама заведующая городским отделом народного образования Матрена Денисовна Лымарь. Правда, эта тишина была мертвой, в основе ее лежал животный страх перед всесильной администраторшей, тогда, как слушая Ройтмана, мы жили, дышали, а молчали потому, что боялись пропустить хоть слово в его рассказе.


Кстати, когда к нам входила Лымарь, то больше всех пугалась учительница. Она в эти минуты завидовала Юрке Калацкому, чье место было прямо перед ее столом, на первой парте. Учительнице ужасно хотелось поменяться с Юркой местами: пусть он встречает этого монстра-заведующую и свою родную тетю, а она, учительница, вот так же, как Юрка в эту минуту, будет трястись от страха вместо него под партой.


Только не подумайте, что это был какой-то замухрышка-очкарик, который найдется в любом классе. Он хоть и носил таки очки, но был, тем не менее, едва ли не самым задиристым в классе.


А потом наш Наум Ильич стал почему-то требовать, чтобы мы отвечали урок строго по тексту учебника. И сам все реже рассказывал нам то, что выходило за рамки учебника. Только спустя годы я понял, с чем это было связано.


Причиной тому была, скорее всего, идеологическая обстановка в стране, борьбе с «безродными космополитами» и с «низкопоклонством перед Западом». Все прекрасно понимали, против какой «нетитульной» национальности был направлен этот выпад власти. Поэтому людям, ущемленным пятым пунктом, нужно было всего остерегаться, не высовываться.


Поскольку почти все мое время вне школы было заполнено чтением, времени на подготовку к урокам оставалось мало. К истории я, можно сказать, теперь не готовился, надеясь на свою «фотографическую» память. Когда Наум Ильич вызвал меня к доске, я, идя по проходу между партами, заглядывал в раскрытые на нужной странице учебники одноклассников. Для меня этого было достаточно, чтобы отвечать текстуально точно, следившие по книгам ребята хорошо говорили, если я допускал какую-то ошибку.


Правда, и на старуху случалась проруха. Если я встречал на своем пути к доске учебники разных изданий, где один и тот же текст был расположен не одинаково, то это сильно затрудняло мой ответ.


Однажды произошел забавный случай. Наш соученик Аронзон вызубрил текст и напросился отвечать. Наум Ильич милостиво кивнул отличнику. Тот стал рядом с учителем и слово в слово воспроизвел текст учебника. И торжествующе посмотрел на меня.


- О чем он рассказал? - спросил Наум Ильич. Класс молчал. Ребята следили по учебнику за ответом Аронзона. Все было точно. Я поднял руку:
- Наум Ильич, там в скобках есть фраза: «Одно время в древней Греции…».
- А я думал, что в скобках не надо, - расстроился отвечающий.
- Надо, надо, - весело загалдел класс.


И даже пятерка не успокоила Аронзона.


Не знаю, заложено это было природой во мне, или произошло, благодаря учителю истории, но ко мне пришла неиссякаемая жажда к чтению. И не только книг по истории, но и художественной литературы. Читал всегда и везде: в школе на уроках и на перемене; когда выпасал нашу корову; под одеялом и под столом с фонариком, потому что родители в течении ночи не раз выходили из своей спальни, гасили свет в моей комнате. Когда после их ухода я снова зажигал свет, они выворачивали лампочку. Вот тут я включал фонарик. Он был у меня немецкий, с заменяющимися разноцветными стеклами-фильтрами. А утром, когда нужно было собираться в школу, так хотелось спать. Поэтому послевоенные годы запомнились мне тем, что всегда хотелось есть и спать.


Был у меня свой читальный зал - на чердаке дома. Там я проглатывал содержание книг, которые брал в школьной и детской городской библиотеках или у приятелей. Особенно в авральной спешке читал «Спартак» и «Дерсу Узала». Мне их давали на одни сутки каждую.


Возвращаясь к рассказу о моем учителе истории, хочу сказать, что когда я перешел в вечернюю школу, то встретил там Наума Ильича. И работал он там не просто учителем, а директором. И это с его пятым пунктом. Историю вела классный руководитель - молодая и красивая Евгения Лазаревна Милявская, свои последние годы жившая в Иерусалиме. А русский язык и литературу - ее подруга, младшая сестра моей мамы Раиса Ильинична Стругацкая (Воробьева). Она уже 15 лет живет в Кармиэле.


Лучше всех в классе у меня складывались отношения со словесностью. В диктантах и сочинениях я допускал не больше одной-двух ошибок, обычно пунктуационных. И нередко пытался доказать учительнице свою правоту. Для чего приносил книгу, где похожая фраза имела те же знаки препинания, что и у меня.


Преподавательницу русского языка - женщину средних лет, проживавшую в школьном полуподвале вместе с двумя сыновьями-близнецами, сидевшими на одной парте в нашем классе, я терпеть не мог и обожал одновременно. Мое к ней негативное отношение было вызвано тем, что она требовала заучивать правила русского языка наизусть, даже примеры приводить по учебнику, а не те, что ты хочешь. Зато она иногда предлагала классу предстоящий урок посвятить литературному творчеству. Пиши, что хочешь, тема - больная. И как было приятно, когда учительница приносила наши опусы на следующий урок проверенными, говорила каждому, что у него хорошо получилось, а что неудачно. И объявляла, что лучше всех написал свой рассказ ваш покорный слуга.


О чем я писал? А о чем мог писать мальчик, переживший войну и оккупацию? Конечно же, на военно-патриотическую тему. Я уже подумывал про себя, что, возможно, не стану военным летчиком, как хотелось, а буду писателем. Тем более, что почти каждый вечер перед сном я лежал в своей кровати и мысленно писал новый рассказ. Но, увы, недолго музыка играла...


В очередной раз мы сдали на проверку свои опусы и я с нетерпением стал ожидать почти обычной похвалы в свой адрес. Что будет именно так, я ни капли не сомневался, потому что мой рассказ мне самому понравился. В нем я описал воздушный бой между нашим пилотом и тремя фашистскими асами. Эту впечатляющую картину я наблюдал собственными глазами, как и десятки других горожан перед тем, как в наш город вошли фашисты.


Так вот, наш летчик сбил два вражеских истребителя, прежде чем третий, зайдя ему в хвост, послал длинную очередь в его боевую машину. Советский летчик, совсем еще молодой, почти мальчишка, выпрыгнул с горящего самолета и опустился на парашюте на перекресток двух улиц. Обступившим его горожанам он со слезами на глазах говорил, что если бы у него был такой же истребитель, как у немцев, он бы их всех троих завалил.


На этот раз учительница, кстати сказать, вдова боевого летчика, сказала о моей работе что-то маловразумительное и возвратила мою тетрадь. А после урока попросила задержаться.


- Разве можно такое писать? - спросила она. - Ты же прекрасно знаешь, что советская авиация - лучшая в мире. Я уж не говорю о прославленных сталинских соколах, таких, как Покрышкин, Кожедуб, Гастелло. Если бы твой рассказ прочитал еще кто-то, он бы мог подумать, что это написал какой-то безродный космополит. Надеюсь, ты все понял?


Наши взгляды встретились. Не знаю, что ей могли сказать мои глаза, но ее серые очи говорили так выразительно, что я все понял. Понял я, что профессия литератора, когда пишешь не то, что хочешь, не то, что думаешь, а как надо, - не для меня. Очевидно, я недопонимал, что партия приветствует только то, что писалось в духе так называемого социалистического реализма. Все остальное - от лукавого.


Может быть, поэтому я еще больше полюбил историю. Наивный, я считал, что в этой сфере интеллектуальной деятельности нет и не могло быть субъективизма. Я никак не мог предполагать, что страна, в которой родился и жил, имела (и долго еще будет иметь) непредсказуемое прошлое. А значит, и такую же историю.


Но занятия «литературным процессом» не прекратил. Раз-другой по поручению классной руководительницы написал заметки в классную, а затем в школьную стенгазеты. А вскоре сподобился: меня выдвинули в редколлегию стенгазеты класса, а затем стал ее редактором. По тем временам это было высоким доверием. Только лучшим из лучших оказывалась такая честь.


Я же такой чести оказался недостойным. Так и заявили некие юные интриганы, желавшие занять мою общественную должность. И они были правы. Отличником я не был, по поведению часто балансировал на грани исключения из школы. Я нисколько не переживал по поводу своей отставки. Смешить класс я и так смогу, без ватманского листа на стене класса. А ребята всегда готовы откликнуться дружным смехом на мою очередную выходку. Они ее ждут от меня каждый день. Так уж я себя поставил в классе.


- Хорошая голова, - говорил обо мне директор школы, - но не тому досталась.


Ах, Василий Матвеевич, Василий Матвеевич... В чем виноват стоящий перед Вами я - один из многочисленных учеников вверенной Вам школы? Я понимаю, что Вам постоянно жалуются на меня учителя, требуют принять меры. Дескать, он превращает уроки в балаган. Но и Вы меня поймите. У меня ведь тоже есть свои обязанности, хотя и неофициальные, которые, тем не менее, требуется выполнять. Даже, несмотря на то, что мне за это не платят. Говоря о своих обязанностях, я, понятно, имею в виду не то, что должен учиться, как можно лучше и иметь примерное поведение. Речь идет о том, что я создал себе проблему, приучив одноклассников к тому, что каждый день должен выдать что-нибудь такое, после чего ребятам не до бинома Ньютона.


Как школьники мы должны учиться, учиться и еще раз учиться. Но мы хотели бы делать это смеясь. Ведь известно: смеясь, человечество расстается даже со своими недостатками, которые сидят почти в каждом из нас прочнее, чем совсем ненужные человеческому организму тяжелые металлы. Дефицит смеха для человека подобен дефициту какого-либо элемента в его питании. А кто нам его восполнит? И как?


Между тем, быстрорастущий организм требует разнообразных элементов питания во все больших количествах. В том числе и такого дефицита, как смех. По мере сил я и пытаюсь возместить нехватку смеха моим одноклассникам. И не им одним. На переменах к нам забегают ребята из других классов, интересуются, отчего мы на только что закончившемся уроке так хохотали. И услышав ответ, тоже смеются и делятся своим смехом в своем классе. А это, согласитесь, немаловажно, особенно если учесть, что жизнь наша не такая уж веселая.


Да, Вы лично отправили меня вчера утром (до начала уроков) домой за родителями. А чтобы я в очередной раз не придумал какой-то способ не втягивать их в мои школьные проблемы, Вы предусмотрительно послали со мной глупенькую молоденькую техничку.


Я бы сам не придал ровным счетом никакого значения тому, что вслед за этим произошло, мало ли я выдаю почти каждый день фокусов? Но учителям случившееся показалось забавным. И от них это стало известно всей школе.


Я подвел Вашего полпреда к входу в городской парк имени А.С. Пушкина, которого, кстати, мы сейчас изучаем на уроках русской литературы, и сказал ей, что моя мама работает директором парка, она очень строгая. Я предложил эмиссару сделать выбор: срочно звать маму или она подождет? Эмиссар мне ответила, что срочно, потому что у нее в школе много уборки. Я тогда сказал посреднику между школой и родителями, что это для нее будет чревато. Потому что по протоколу после приема иностранных гостей полагается небольшой фуршет, и если отвлечь мою маму от этого фуршета на какие-то пустяки, то она становится злой. И тогда уж ей, такой молодой и неискушенной в международных отношениях, придется отвечать, почему в школе третируют меня, единственного ребенка в семье?


Увидя расстроенное лицо девушки, я посоветовал ей подождать, пока мама сама к ней выйдет. Она к тому времени выпьет с иностранцами водки и станет добрее. Посланник ответила, что подождет.


- Тогда я пойду и скажу маме, что ее ожидают.


Я пошел. Якобы за мамой. Забрался в укромный уголок парка и через мало кому известный лаз, снова оказался на улице. После чего, мне осталось только пройти среди других прохожих за спиной вашего спецпосланника, незамеченным ею.


Конечно, Вы знаете, что моя мама никакой не директор парка, она всего лишь многодетная домохозяйка. Она получает от нашего государства доплату на четвертого ребенка (нашу, троих братьев, новорожденную сестричку Люсю) - четыре рубля в месяц. Но не забывайте, что моя мама из рода Кричевских. А кто Ваш самый любимый ученик за все годы Вашей педагогической деятельности, знает, наверное, вся школа: мой дядя Фима, моей мамы младший брат. Вы об этом неоднократно заявляли во время назначенных мне аудиенций, принимая меня одного или с группой подельников, или делая мне строгое внушение прилюдно, в школьном коридоре на перемене.


Я понимаю Вас и искренне сочувствую в Вашем раскаянии в том, что Вы когда-то по доброте душевной приняли меня в эту школу, да еще сразу во второй класс. Но я же не упрекаю Вас в том, что пройдут годы, и Вы нарушите презумпцию невиновности. Товарищ Сталин чему учил нас? О том, что «сын не отвечает за отца».


Говоря о не ответственности сына за отца, главный правовед страны вкладывал здесь более широкий смысл. А именно: брат не отвечает за брата. А как поступите Вы через долгих девять лет, когда к вам придет мой младший брат Леня?


Его тогда изгнали из другой школы всего лишь за не примерное поведение. Можно было ожидать, что Вы встретите его с радостью, возьмете руку и отведете в класс. Скажете:
- Здравствуйте, дети, вот вам ваш новый соученик. Прошу любить и жаловать. У него старший брат учился в нашей школе, мы до сих пор им гордимся. Надеюсь, что ты, Леня, будешь достоин своего замечательного брата.


А что получится? Вы бросите ему обидные слова о том, что хватит с вас и его брата, которого, оказывается, и Вы, и весь педагогический коллектив школы еще не забыли, хотя прошло девять долгих лет. И это при том, что мы с Вами, как бы, не чужие. Я от папы слышал, что когда Вы были молодым, то очень дружили с одним из моих дядей, папиных братьев, и вместе с ним ходили к девушкам. Но это я так, к слову.


Да, Василий Матвеевич, мы не закончили разговор о том, как я выполнял Ваше распоряжение: ходил домой за родителями в сопровождении юной особы. Большое Вам за это спасибо! Если честно, то это была моя первая прогулка по городу с лицом противоположного пола. Плохо все же, что школа у нас мужская, и я расту застенчивым с девушками. Сказывается, знаете ли, отсутствие контактов.


Скажите, пожалуйста, моя спутница совершеннолетняя? Нет? В таком случае, Вы, как администратор допустили, хотя и неумышленно, нарушение Кодекса Законов о труде. Лицо, не достигшее восемнадцати лет, не должно привлекаться к сверхурочной работе. Это я к тому, что сегодня сам слышал, как учителя со смехом рассказывали в учительской продолжение злоключений бедной девушки.


Вы помните, я бросил ее утром. А поздним вечером учителя шли из школы после второй смены и заседания педсовета. Идут и видят: у входа в городской парк стоит какая-то девушка. Ба, да это же наша школьная техничка. А она смотрит между тем на памятник великому русскому поэту, который встречает всех входящих в парк, и плачет.


- О чем, дева, плачешь, о чем слезы льешь? - спросили люди, привыкшие сеять разумное, доброе, вечное. Хотя ответ они знали заранее. Дева очень любит поэзию, особенно произведения того, кто памятник себе воздвиг нерукотворный. Тем более, что великий советский народ и все прогрессивное человечество в те дни готовились отметить 150-летие со дня рождения того, кто был наше все. Кто-то из учителей даже вздохнул завистливо: повезло же кому-то с такой ученицей, любительницей российской изящной словесности. Это не мои лоботрясы. Надо будет рассказать им в назидание об этой славной девчушке.


Но ответ юной девы их не мог не позабавить. Хотя младая страдалица не знала даже имени того, кто еще утром, до занятий в школе, так бессовестно поставил ее здесь и бросил, они быстро вычислили проказника. И напоследок посочувствовали несчастной: нашла, кому верить.


Это был третий и последний день работы в школе только-только начавшей свой трудовой путь технички. На другой день она пришла в школу и подала заявление на увольнение. Сказала, что вернется к себе в село, из которого вырвалась с большим трудом. Там хоть и работать в колхозе приходится много и тяжело, и скука, и совсем мало платят, и замуж выйти за хорошего человека малый шанс, зато никто над ней насмехаться не будет.


Вас интересуют подробности того, как получил временную нетрудоспособность Ваш боевой заместитель по учебной части и какова моя роль в этом? Извольте.


Если прибегнуть к такому приему, как иносказание, то можно сказать, что завпед и я - мы как Голиаф и Давид. Вы помните этих антагонистов из древней еврейской истории? Завпед своими габаритами и задиристым нравом подобен Голиафу, ну а я - маленький такой - едва могу сравниться с Давидом.


Вы же знаете, что бы в классе не случилось, кто бы из учителей не пожаловался завпеду на кого-то в классе, тот приходит в класс и забирает нашу троицу на расправу. Называет три наши фамилии, даже если кого-то из нас в этот день вообще нет в школе.


Вот и вчера дверь открывается, и завпед, поклонившись, входит в класс. Но кланяется он не нам и даже не учительнице, а просто его заставляет сложиться в поклоне его гренадерский рост. Я только увидел завпеда. сразу взволновался. Всегда волнуюсь, когда вот так, посреди урока, он приходит за нами. Но не потому, что боюсь расправы, нет. Меня беспокоит только одно: назовет ли Мирон Васильевич мою фамилию первой? Вы спрашиваете, какая разница, первым позовут на расправу или последним? Э, не скажите…


Быть вызванным вторым, а тем более третьим означает, что свою неофициальную миссию возмутителя тишины и скуки на уроках я исполняю недостаточно эффективно. Это все равно, как если бы на Олимпиаде спортсмен получил «золото» или только попал в тройку призеров. Есть разница?


Короче, заводит Пират, пардон, Мирон Васильевич меня, Грамматунова и Ф…манна в учительскую. Там никого нет, все учителя на уроках. Стесняться некого. Методика «беседы» простая. Каждому из нас по очереди завпед читает сперва нотацию.


Со стороны может показаться, что это священник отпускает грехи юному прихожанину. В пользу этой версии говорят длинные волосы, небольшая борода, одежда завпеда. Все - черное. И наши покорно склоненные перед ним головы.


Наконец, он заканчивает свое бормотание и, в полный голос произносит свою знаменитую фразу:
- У, мерзость свинцовая.


После чего мерзость свинцовая получает в лоб. Нет, к счастью, не кулаком. Это был бы конец света, да и советская педагогика не рекомендует такой метод воспитания подрастающего поколения. Поэтому завпед лупит в лоб пальцем. Не думайте, что это легко выдержать. Потому что пальцы у него огромные, толстенные, жестким черным волосом поросшие. Раз двинет, а впечатление остается на всю жизнь. Это вам на склоне лет с гордостью подтвердят те, кто в свое время выдержал подобное испытание и не помутился разумом.


Мне представляется, что Пират при каждой душеспасительной беседе поступает, как фокусник: он показывает обреченному на лобобитие свой страшный палец, как бы говоря: вот видишь, у меня в руке ничего нет. А сам спрятанным в рукаве зубилом к-а-к даст!!! Только тупым концом, чтобы следов не оставить.


Уважаемый товарищ директор, мы с Вами, можно сказать, оба прошли войну. Вы - на фронтах, я - в оккупации. Поэтому представляем себе, что по мере усиления средств наступления совершенствуются средства защиты. Пример: танковая броня и калибр снаряда противотанковой пушки. Поскольку после каждой задушевной беседы с завпедом мой лоб ощущал все более мощные удары, я вынужден был подумать об усилении самозащиты.


Нет, я не стал наносить в лоб моего наставника не менее сокрушительные удары. Все же он меня воспитывает, а не я его. Я пошел другим путем. Обратил внимание, что он ставит провинившегося на одном и том же месте: в угол, где находится вешалка. А следует стоять всего на шаг правее. Тогда с пользой для себя очень даже неплохо можно избежать лобового столкновения с пиратским пальцем.


Под бормотание Пирата я стал легонько смещаться, чтобы в нужный момент оказаться в нужном месте. Я ведь недаром посетил один раз секцию бокса в городском дворце пионеров. Хоть мне там сразу расквасили нос и отбили желание драться ради забавы, я все же извлек главный урок: если в тебя что-то летит, вовремя увернись. Вот я и увернулся.


При чем, скажите, я, что удар нападавшего пришелся не в мой бедный, но не медный лоб, а в гвоздь, который был вбит вместо сломавшегося деревянного штырька на деревянной же вешалке?


Конечно, мне лично этот инцидент крайне неприятен. И моя вина в том, что в тот день еще два лба некому стало бить, потому что агрессор оказался своей же жертвой.


А что было с Борькой Ф…манном? Да, Вы правы, мы с ним - то не разлей вода, то явные антагонисты. Вообще-то мы с ним дружим. Живем близко один от другого. Наша дружба на какое-то время прерывается после того, как я посвящаю ему свой очередной экзерсис.


Пушкин сколько написал эпиграмм, а нам говорят: учитесь у классиков.


Конечно, мне до этого классика дальше, чем до Луны, но все же стараюсь. Последняя эпиграмма на Борьку мне самому понравилась. Хотите, почитаю? Уже слышали? Ее читает каждый встречающий на своем пути этого парня из нашего класса. Вместо приветствия. Ну не каждый, а кто сильнее Борьки. Или быстрее бегающий.


Убегать от Борьки - все равно, что в Испании убегать по улице от разъяренного быка. Даже хуже - там ты бежишь в толпе, и быку все равно, кого насадить на рога, а Борька за тобой мчится, никого вокруг не замечая. Мозги у быка глупые, а Борька - он мозговитый, к тому же вдвое тяжелее любого в нашем классе и на голову-две выше.


Представляете, такая масса, да помноженная на скорость? Он ведь в свое время не хотел бегать вокруг школы дистанцию в один километр, как мы бегаем. Но физрук Петр Степанович Санько на нашу голову привил Ф…ману любовь к этому виду спорта… А потом и к баскетболу. Да что говорить? Вы сами видели, как мне тяжело было убегать от этого бугая.


Почему убегал? Прочитал ему в классе эту эпиграмму, и пока он ко мне добирался, я пулей вылетел из класса. Куда бегут ученики на перемене? Правильно, вот и я туда же. Нет, я не курю, это вредно, да и денег на табак нет.


Ну вот, стою я в туалете, делаю свое дело, а тут рядом, ближе к выходу, становится Ф…манн. Я сразу догадался, что бить меня он сейчас не будет. Как говорится, руки не доходят. И точно. Но я не мог предположить, что он снимет с меня мою фуражку и подставит ее донцем под мою же струю. А я себе сказал: «Терпение».


Стоит Борька, ухмыляется, глядя на то, как стремительно наполняется мой головной убор. И тут у меня возникло желание подарить ему этот головной убор. Единственный - другого дома нет. Но сперва подарок надо примерить. Дотянулся до его макушки и нахлобучил эту фуражку на коротко стриженую голову своего обидчика. А тут как раз звонок на урок. Я бегом. Борька - за мной. Мы с ним два урока бегали по школьному двору, будто играли в догонялки. Спасибо Вам, что остановили эту игру, потому что я совсем выдохся, а мой напарник только разогревался. Не зря стал любимчиком нашего физрука.


Вы говорите, что теперь будет… С кем, с кем? С Пиратом? Но, Василий Матвеевич, это для нас, учеников, он Пират. А для вас он Ваша правая рука. Я желаю ему скорейшего выздоровления.


Конечно, мне обидно. Обидно, что он теперь не заходит запросто в наш класс, чтобы пригласить меня на задушевную беседу, где можно узнать о себе, что ты - мерзость свинцовая и получить от него удар железным пальцем в лоб.


А Вы думаете, мне приятно, что теперь, когда мы встречаемся в школьном коридоре, Мирон Васильевич отводит глаза, делает вид, что мы не знакомы? Только руку на перевязи, указательный палец которой закутан многими слоями бинта, оберегает от случайных толчков оголтело носящихся вокруг школяров.


Но если быть откровенным до конца, мне льстит, когда ко мне подходят в эти дни старшеклассники, подают руку, хотя раньше не замечали меня. Среди них - самый большой сноб в школе Сема Шломович, с которым полвека спустя мы встретимся в Араде. Семин лоб не раз укрывала огромная шишка, оставленная пальцем-зубилом Пирата.


А вот теперь, уважаемый директор, позвольте с Вами не согласиться. Во-первых, бомбу, которая взорвалась в закутке, где техничка хранит ведра и швабру, я изготовил из чистого любопытства. Да, из карбида тоже. Сам не ожидал такого эффекта, не мог предположить, что в школе из-за этой мелочи будут сорваны занятия.


Во-вторых, мы с Вами об этом уже говорили. Снова поднимать этот вопрос считал бы нецелесообразным. Педагогически это бестактно, а советское право не предусматривает повторное наказание за один и тот же проступок. Так что оставим этот разговор.


…И поговорим лучше о Лидии Петривне. Как, Вы еще ничего не знаете? Тогда разговор между нами, чисто мужской.


Начнем с того, что в классе, а затем и по всей школе прошел слух: Лидия Петривна не носит трусиков. То ли она такая бедная, то ли таким образом полнее проявляется ее индивидуальность. Если бы речь шла о какой-то другой из школьных учительниц, уверяю Вас, мы бы только посмеялись и тут же забыли. Но это была Лидия Петривна, наша выкладач украинской мовы, которая сама еще недавно ходила в школу, после чего закончила двухгодичный учительский институт, которую мы днем видели в классе, а ночью - в своих снах, очень, между нами, нескромных. Еще бы, такая красавица! Поэтому мы видим ее каждый вечер в городе с новым кавалером.


Поскольку ничто так не притягивает внимание мужчин, как женская красота, мы терзались вопросом: правда ли, что говорят о первой красавице мужской школы?


Красота, как известно, требует жертв. Пришлось пойти на это. Всего несколько дней назад я с трудом выменял самое лучшее место в классе, разумеется, это «Камчатка». У парнишки с опасной фамилией Рыков. Почему опасной? Потому что после Ленина человек с такой фамилией стал предсовнаркома, а потом вдруг - врагом народа. Вот и мы на уроках поглядывали на своего Рыкова с последней парты, тихого молчаливого. Ждали, что его вот-вот тоже заберут. Прямо с урока. Тогда не зевай, быстрее занимай его завидное место «на Камчатке». Но поскольку парнишку не торопились репрессировать, я с ним поменялся местами с доплатой. Не помню, какой. Думал, что теперь-то я буду спокойно читать на уроках, а спрашивать меня будут редко. И вот это заманчивое место я снова променял: на первую парту, прямо перед учительским столом. Прежде это выглядело бы, как размен квартиры в Москве в престижном районе, на комнату в коммуналке с удобствами во дворе в каких-нибудь Больших Говньках. Но теперь, когда о нашей «вчительке» такое говорят, за место перед учительским столом ничего не жалко.


На уроках Лидии Петривны я раз за разом ронял на пол ручку, тетрадку, карандаш или учебник, после чего лез под парту, якобы, чтобы их поднять. Класс с нетерпением ожидал сенсационного сообщения. Но, увы, пришлось честно признать, что ничего интересного я не увидел. Кто-то из ребят предложил использовать зеркальце, но за свое ноу-хау хотел, чтобы ему на время опыта предоставили место за первой партой. Мы с Юркой сказали, чтобы он дал нам свою стекляшку, мы сами попробуем. Он не согласился и получил поддержку класса, который потребовал от нас с Юркой не препятствовать изобретателю. Пробыв пару минут под партой, тот сообщил, что видел своими глазами…Многие захотели тотчас же это проверить. Но прозвенел звонок. Немудрено, что назавтра полкласса пришло с зеркалами разного размера. И всем не терпелось побыстрее оказаться в столь заманчивом месте. Чтобы избежать драки, был составлен список очередников. А нам с Юркой за урок украинской мовы приходилось в общей сложности не менее десяти раз меняться местами с очередниками.


Уважаемый товарищ директор. Коль у нас с Вами такой откровенный разговор, то я скажу прямо: если Вам кто-то из нашего класса скажет, что ему что-то удалось увидеть, не верьте. Потому что мы встретились с определенными трудностями.


Главная трудность та, что мини юбки еще не придумали, а если бы они уже появились, то в СССР их носить не позволили. Хотя следует отметить, что юбка, или, по-украински, спидныця Лидии Петривны для своего времени - довольно смелое одеяние и находится на грани табу. Думаю, ветеранши учебного процесса, не все, конечно, уже обращали Ваше внимание на красивые ноги Лидии Петривны, которые вызывают озабоченность одних и зависть других. Не раз мы, ученики, слышали, как иные ветеранши учебного процесса шипят вослед нашей «вчительке» - предмету наших грез, и бормочут что-то насчет педсовета. И он, этот педсовет, состоится, но это уже другая тема.


В завершение же этой темы можно сказать только одно - дальше всех продвинулся в нужном направлении мой сосед по первой парте Юрка Калацкий. Он вплотную подобрался к ногам Лидии Петривны, но этого ему показалось мало. Чтобы лучше рассмотреть, он снял очки и… уткнулся в колени Лидии Петривны. Она завизжала, будто ей подбросили мышь. Пригрозила Юрке высшей карой - тем, что расскажет все его грозной тетке, когда она в очередной раз придет на урок. Хотя знала, что этого не будет: она сама боялась Матрены Денисовны больше мыши и не меньше, чем ее боялся Юрка. Так что, если бы Лымарь пришла в класс, то и Юрка, и молодая учительница охотно спрятались под столом.


А пока что он, весь взмокший от волнения, выбрался из-под стола, красный, как рак, и под визг и возмущенные всхлипы Лидии Петривны пробормотал:
- Еще бы немного…


А вы знаете, кем будет работать Юрка, когда вырастет? Кто знает, молчите. Остальные крепче держитесь за свои стулья: завгороно!


Вы спрашиваете, товарищ директор, что со мною делать? Я отвечу по-еврейски, то есть, вопросом на вопрос. Скажите, правильно ли то, что в школе учат всех одним и тем же науками? Мы же разные по интересу к тем или иным дисциплинам, по склонностям, по способностям, наконец. Поэтому мне не стать народным артистом России, знаменитым баянистом, как мой одноклассник Толя Хижняк. На протяжении нескольких лет он будет присылать мне открытки с видами тех городов, где гастролировал. Получилось от Финляндии до Лаоса. Толя, кстати, будет на моей защите кандидатской диссертации в Свердловске, и ему очень понравится банкет в ресторане «Большой Урал» после успешной защиты.


Не буду я равным Виталику Швецу в области химии. Когда в наш 3-А пришел новенький, учительница его спросила:
- Виталик, кем ты хочешь стать?


И он ответил, как о давно решенном, хотя и не в ладах с нормами орфоэпии русского языка:
- Прохвэссором.


Потому что он приехал из украинской глубинки. Кстати, бывшей черты еврейской оседлости. Класс дружно посмеялся. И был, конечно же, не прав, потому что к тридцати годам профессор Швец станет известным далеко за пределами страны специалистом в области липидов. Побывает с докладами на всех материках. Хотя, между нами, Виталик мог выбросить в школе такое коленце, что даже я завидовал.


Вспомните, хотя бы, как Вы однажды распорядились, чтобы мы, пятнадцати-восемнадцатилетние семиклассники, в виде коллективного наказания постриглись наголо. Ах, с какой же «прической» пришел на другой день в школу будущий первый проректор пристижнейшего столичного вуза, академик и лауреат. Это была отнюдь не банальная стрижка «под ноль», как это сделали остальные в классе. Это была прическа-протест. Протест против попрания прав личности. Хотя мы тогда таких слов не знали.


Нет, и не будет у меня усидчивости и способностей моих друзей Павлика Шперлина и Фимы Шапиро, чтобы отлично успевать по всем учебным дисциплинам. Поэтому, наверное, Павел, а не я станет руководителем солидного предприятия. Ефим, а не я будет заместителем генерального директора одного из крупнейших оборонных предприятий Украины. Вы хотите знать, почему не директором? Потому что гендиректором является не кто иной, как Толя Грамматунов. Да, да… тот самый из нашей суперактивной троицы, кого завпед школы регулярно забирал на тайный суд и расправу.


Толя, думаю, не забыл, что должен мне, как говорят, по жизни, что в свое время я спас его лоб от пиратского пальца. Он мне обещал за это дать списать контрольную по математике. Но мне было неудобно. Слишком далеко от меня была его парта.


Да, разбросала нас жизнь. Иных уж нет, а те далече. Вот Фима Шапиро живет сейчас далеко от меня. Возраст, здоровье, скромное пособие не позволяет чаще встречаться. И все же изредка я бываю у него в Хайфе, а он с Валентиной у нас в Нетании.


Конечно, уважаемый товарищ директор, я знаю, что не Вы составляете школьные программы, которые содержат требования, одинаковые для каждого из учеников. Но почему все же не построить учебу с учетом склонностей и интересов школьников?


Вы посмотрите, какую подпольную работу ведем я и мой приятель Валентин Скок. Подпольную - значит нелегальную, под партой, незаметно для ведущего урок. Я читаю художественную и историческую литературу, Валентин в какой уже раз, как семечки, щелкает задачи по математике и физике. А когда наш математик, имеющий, кстати, звание народного учителя, обьясняет решение какой-то задачи, Скок может заорать чуть не на всю школу своим зычным голосом:
- Не так! Есть решение проще!


Сорвется с места, вырвет мел из руки старого учителя и покажет, как это сделать лучше!


Так может, учебную программу построить таким образом, чтобы в школе было интересно, чтобы школьник постигал только набор выбранных им дисциплин, которые он будет изучать с удовольствием?


И тогда в старости нам с Валентином не будет сниться один и тот же кошмар: ему - диктант по русскому языку, мне - контрольная по математике.


И потом. Учителя требуют на уроках полной тишины. Конечно, их понять можно. Так им легче работать и сберечь нервы. Но ведь мы, ученики, не просто живые, мы очень живые. Как, позвольте узнать, Валентин Скок может мне обьяснить, чем отличается тангенс от котангенса, жестами, что ли? Так и жесты могут не понравиться учителю.


Учеба, на мой взгляд, может быть успешней, если она проходит весело.


Кстати, я заметил, что когда решение задач мне обьясняют одноклассники, до меня лучше доходит, чем когда это делает учитель. Вот такой парадокс.


Хотел бы обратить Ваше внимание, уважаемый мэтр, и на такой момент. В нашем классе немало юмористов, но нет ни одного хулигана. Потому что юмор и хулиганство - вещи несовместные. Юмор добр изначально, он порождение ума и доброты. Мы во всем стараемся отыскать смешное. Но Вы же понимаете, шутка должна родиться и быть высказанной к месту и вовремя. То есть, получается, на уроке. Радоваться надо, что мы умеем шутить именно так: кстати. Потому что шутка, высказанная не вовремя и не к месту, - это не шутка. Не даром такие признанные мастера и ценители юмора, как французы, с горечью говорят: «Все мы сильны лестничным остроумием».


О чем я сейчас думаю? О том, что наш смех, смех детей в послевоенной школе - это смех сквозь слезы. В немалой мере, на мой взгляд, это связанно с тем, что во всей школе вообще и в нашем классе в частности, значительную часть учащихся составляют еврейские дети. Их далекие предки тысячи лет назад глубоко усвоили, что юмор, как сказал великий мудрец Рамбам, - единственное средство, способное перенести душу через пропасть и почти забавляться своими печалями.


Мне представляется, что сам по себе потрясающий еврейский юмор развивается как средство самозащиты, это своего рода иммунная система организма. Сколько раз приходилось замечать, как евреи подшучивают над собой, когда им плохо. Как и мой читатель, я могу привести немало подобного рода примеров, но ограничусь только одним, потому что чувствую себя обязанным назвать здесь своего первого наставника в журналистике, бывшего ответственного секретаря «Магаданской правды» Бориса Наумовича Уласовского. Ряд лет его остроумные шутки передавались из уст в уста. Не говоря уже о том, что цитаты из его фельетонов можно было услышать в обиходной речи. Особую мудрость и яркую самоиронию шутки от Уласовского обрели, когда он лежал безнадежно больным…


Вместе с тем спешу оговорить, что Авраамовы дети не претендуют на монополию в самоиронии. Отнюдь. По моим наблюдениям, некоторые наши учителя - не евреи, особенно те из них, кто прошел войну, повидал, что такое заграница, тоже научились шутить. Хотя подчас можно сказать: они шутят с огнем.


Нет, я Вам, конечно, не расскажу, как иронизирует над нашей советской действительностью наша новая учительница конституции СССР. Судя по ее рассказам, она во время войны как медициская сестра побывала вместе с мужем полковником не только в Германии, но и в Польше, Австрии, Венгрии. И когда она сравнивает государственное устройство буржуазных стран и страны советов, то отмечает, что у них там две или несколько политических партий, и они отражают различные мнения в обществе, учитываются интересы различных групп населения, меньшинства. И это плохо, так как все должны иметь на любую проблему одинаковую точку зрения. Потому что тот, кто не с нами, тот против нас. А эту единственную точку зрения кто определяет? Правильно, дети, товарищ Сталин, самый мудрый человек.


А вчера на уроке она спросила меня, в чем преимущество социалистического государства перед капиталистическим? Очень легкий вопрос, на него легко ответит любой третьеклассник. И я ответил, что у нас нет бедных и богатых.


- Правильно, - подтвердила учительница. - Вот что ты ел сегодня на завтрак?


И тут я не знал, что ответить. Потому что хотя мы живем прекрасно, как и все советские люди, у нас частенько нечего есть. Особенно почему-то по утрам. Мама дает мне утром с собой в школу одно сырое яйцо. Я на этих яйцах кое-что выиграл. Спорили, что если яйцо сдавить ладонями с обоих концов, то, как ни старайся, его не раздавишь. Но очень скоро желающих спорить не нашлось.


Я всегда носил этот свой компактный завтрак в кармане брюк до того, как на перемене проглотить. А во время урока конституции, как назло, стал его сдавливать в кармане одной рукой. И вместо завтрака у меня возникла проблема с тем, как отскрести эту прилипчивую слизь.


А учительница, не замечая моего замешательства, спрашивает другого ученика, что он ел перед школой. И класс дико завидует этому неприметному мальчику.


- И еще чем отличается государство рабочих и крестьян от буржуазных государств? - не отстает от меня наша любознательная учительница.
- Тем, что у нас все равны, - уверенно отвечаю я.
- Тоже верно. Вот кто твой папа, кем он работает?
- Сапожником.
- Очень хорошо. Значит, он имеет точно такое же право выбирать и быть избранным в органы государственной власти нашей великой родины наряду, например, с министром, генералом, директором крупного завода или колхозницей.


Не узнаете Вы от меня, как учитель украинского языка на чистой, как слеза, украинской мове рассказывал нам о преимуществах колхозного труда над трудом единоличным. Оказывается, мелкий частный собственник делал все сам: и пахал, и удобрял, и сеял, и урожай собирал, и продавал его. А теперь у колхозника голова не болит, куда давать урожай. Главное - вырастить его побольше… Надеюсь, этот разговор останется между нами…


Какой Ваш последний на сегодня вопрос, Василий Матвеевич? Откуда на моем лице такие фингалы? Мне бы не хотелось говорить об этом. Хочу только заметить, что шрамы, говорят, украшают мужчину. Если позволите, я хотел бы пойти домой. Да и Вам пора отдохнуть.


Если от директора я скрыл, где мне так разукрасили физиономию, то от читателя я ничего не утаю. Хочу сразу сказать, что не я один такой хожу - зайдите к нам в класс во время урока. Вы увидите в третьем, дальнем ряду за третьей партой парнишку не менее приметного.


Нашу с ним пустяшную стычку (уже и не вспомню из-за чего) все тот же Борька Ф…манн путем интриг, стравливания, науськивания, подзуживания, насмешек превратил в полноценную драку, обговорить условия которой он взял на себя. Нам был задан вопрос: как драться, на кулаках или с кастетами? Право выбора оружия мой противник великодушно предоставил мне. Учитывая, что он был почти на голову выше меня и сильнее физически, для уравнения шансов я выбрал кастет. Просмотреть поединок пришли и из других классов. Он проходил за углом неподалеку от школы. К счастью, мы не нанесли один другому серьезных увечий. Даже зубы остались целые. Бой, по общему мнению, завершился вничью.


Итак, я с честью выстоял в поединке с сильным неприятелем, не дал повода Борьке и другим недоброжелателям назвать меня трусом. А значит, не опозорил свой род, славу моего прапрадеда Шмуэля или Самойло Михайловича Юдилевича, родившегося в белорусском городе Кричеве еврейского мальчика, ставшего кантонистом, а затем николаевского солдата гренадерского роста. Отслужив положенные двадцать пять лет, поучаствовав в ряде боевых кампаний, он заслужил три георгиевских креста и редкую медаль «За усмирение Венгрии».


После столь продолжительной службы царю и Отечеству пресловутая черта еврейской оседлости ему не угрожала, и он выбрал местом жительства казачье село Святиловка на Полтавщине, потому что там была большая и дружная еврейская община. В ее числе - его земляки, выходцы из того же Кричева, имевшие, как это часто практиковалось, фамилию, производную от места жительства - Кричевские. На пятом десятке лет жизни он женился, родил двух сыновей и дочку. Его внучка, моя бабушка, ????вышла замуж за Илью Кричевского, моего дедушку.


Об этом мне поведала правнучка бравого русского солдата еврейского происхождения, моя тетя Клара Юдилевич, проживающая со своим потомством в Беар-Шеве.


Так вот в кого удался мой племянник Юра, имевший в семнадцать лет рост под два метра, ставший профессиональным волейболистом украинской высшей лиги.


А у нас в классе - новенький. И не какой-нибудь поздно возвратившийся из эвакуации парнишка. И тем более не переведенный из другой школы «за непочтение родителей» лоботряс. Нет, наш новый соученик - француз. Честное слово. Он вместе с родителями приехал из самой Франции. По-русски говорит немного лучше, чем я по-французки. Мне знакомы слов десять этого галантного языка.


Он потомок русских эмигрантов, уехавших в годы революции в прекрасную Францию. Потому их называют репатриантами - возвратившимися на родину. Несколько десятков таких семей привезли в наш город. И вот их дети пришли учиться в нашу школу.


В некоторых классах было по два, а то и по три таких француза. Наш класс считал себя обделенными, пока мы не узнали, что некоторым классам не досталось ни одного иностранца.

Несмотря на то, что некоторые мальчишки в классе предлагали нашему репартиранту свою помощь и дружбу, он не делал ни малейших попыток сблизиться с кем бы то ни было.


Я вспомнил не раз читанное: французы - большие ценители юмора. Говорят, что ты можешь оскорбить француза, но сделать это надо остроумно, и он тебя расцелует. Спросил у месье, что там у них слышно о новых приключениях Дартаньяна и графа Монтекристо? Но он меня не понял или не пожелал говорить. Тогда я предложил сводить его в плавни, где лягушек - пруд пруди. Не зря же у французов лапки этих земноводных считаются деликатесом настолько, что синоним представителя этой нации - лягушатник. Но наш лягушатник и здесь никак не прореагировал.


Довольно часто встречая в городе этих новых граждан нашей страны, я невольно стал подозревать, что все они - и взрослые, и дети горько сожалеют о том, что вернулись на свою историческую родину. В подтверждение этой версии говорила тоска в их глазах, их нежелание вступать в беседу с кем-либо из местных жителей. Даже ходили они по улицам города не как все, а как-то боком, словно боясь задеть прохожих.


А ведь жилось им по сравнению с коренными гражданами, казалось бы, не так уж плохо. После уроков кто-нибудь предлагал:
- Ребята, кто пойдет смотреть, как французы обедают?


Всей гурьбой, теснясь и отталкивая друг друга, мы выстраивались у окон полуподвального зала ресторана. Для нас ресторан представлялся чуть ли не раем, а те, кто мог позволить себе там пообедать, - почти небожителями. Французы ели, а мы смотрели на них с высоты тротуара и глотали слюни.


Пробыли они в нашем городе недолго. Потом враз куда-то подевались. Невольно напрашивалась аналогия. У нас в доме перед войной жили несколько бывших офицеров польской армии. На день они уходили, а к вечеру возвращались только переночевать. А потом куда то, как по команде исчезли. Как эти репатриантские семьи. Мы даже не успели запомнить, как звали нашего француза. А я еще жалел, что не выяснил у него, является ли он российским дворянином? Тогда бы я мог говорить, что живьем видел представителя этого исторически ликвидированного сословия.


Летом, во время каникул, самым любимым нашим занятием был футбол. Конечно, кое кто предпочитал заниматься в секциях городского дома пионеров. Но это режим, график, дисциплина. А футбол - игра дворовая, демократичная, никакого тебе охвата и заорганизованности.


Капитаны команд стоят в сторонке. Пары примерно равных по силе игроков сговариваются и подходят к капитанам:
- Матка, матка, чей вопрос?
- Мой, - отвечает один из капитанов будущей команды.
- Мальчик или девочка?


Арбуз или дыня? Кошелек или жизнь? И тому подобные вопросы. Так комплектуются команды. Но если ты к этому моменту не успел, не беда. Выходи, играй за тех или этих, только обеспечь соответствующее пополнение команды соперников.


Играли с утра до вечера. Без какого-либо регламента. Прямо с игры убегали домой на обед, и их тут же заменяли желающими.


Из-за этого футбола я оказался несостоявшимся музыкантом. Каждые каникулы я собирался записаться в музыкальную школу. Но времени сбегать туда (пять минут от дома) мне не хватало во все эти летние месяцы. Я обещал себе сделать это тридцать первого августа. В этот день игра на поляне почему-то выдавалась особенно азартной. Я прибегал в музыкальную школу, когда ее сотрудники закрывали дверь на замок. Первый раз они мне посочувствовали, а в последующие годы в последний летний день весело желали:
- Приходи на следующий год, если хочешь, можешь в это же время.


Мяч был тряпичный или в лучшем случае латаный-перелатаный кирзовый. Его чинили по очереди. На мне лежала самая сложная работа: каждый раз клеить футбольную камеру после того, как она испускала дух. Иногда играли с командами с других улиц. Выигрывали - вечером отмечались тем, что забирались в чужой сад. Проигрывали - искали, на чем сорвать досаду.


После одной из проигранных встреч кто-то с досады запустил в школьное окно камнем. Его тут же поддержали еще двое-трое, стараясь не уступить друг другу в меткости. С верхнего этажа здания посыпались осколки стекла (в последующие дни кто-то из ребят этими осколками порезали ноги: многие гоняли мяч босиком). А чего жалеть эти окна, школа не наша, женская.


Но не так думал Отто, немецкий военопленный. Это был немолодой человек, среднего роста, плотного телосложения, видно, физически очень сильный, неплохо научившийся говорить по-русски. При школе он был истопником, ремонтником, сторожем, столяром, электриком. Выбитые нами стекла в школе потом вставлял тоже он. Поговаривали, что Отто не хочет возвращаться к себе в Германию и был непрочь остаться в нашем городе.


Едва зазвенели первые выбитые окна, как немец с резвостью молодого человека вылетел из своей кочегарки и ринулся за нами. Мы как воробьи разлетелись в разные стороны. А через школьный двор как раз шел к себе домой весь скособоченный Нюма, старший брат недавно прославившегося на весь город Аркаши. Бедный Нюма давно уже забыл, что такое играть в футбол: чирьи на седалище замучили. Не успеет один пройти, как появляется другой. Не удивительно, что именно Нюма стал легкой добычей бывшего немецкого солдата. Немец шлепал его пониже спины и одновременно обьяснял, почему он так вынужден поступать:

- Так нельзя делать! Это непорядок. Воспитанный киндер так не может поступать. Скажи отцу, что ты со своими приятилями натворил, пусть он возместит ущерб.


Но Нюме было недосуг слушать поучения бывшего оккупанта и большого любителя порядка. Он орал благим матом. На что Отто, как ему казалось, обьективно оценивал ситуацию:
- Ты есть симулянт. Тебе не есть так болит. Я ударить не так сильно.
- Отпусти, фашист недобитый, - орал Нюма, и слезы ручьем лились из его печальных глаз.
- Нет фашист, - теперь уже одновременно со шлепками Отто стал излагать свои политические пристрастия. - Их бин антифашист, их бин социаль-демократ.


Натруженная рука бывшего немецкого рабочего социал-демократа, противника фашизма и солдата вермахта, а ныне военнопленного, оказалась легкой рукой. Она побудила Нюмину задницу, а с ней и весь его тощий организм оказать решительное противодействие чирьям. Победа над инфекцией оказалась безоговорочной. Счастливая Нюмина мама, получив накануне зарплату и пособие на детей за погибшего мужа, в субботу с утра пораньше отправилась на рынок и купила для хорошего обеда все, что давно уже не покупала. Счастливый Нюма в ту субботу впервые за долгие дни гонял мяч на том же пустыре за школой. Обедала семья вкусно, но очень мало. Потому что лучшие куски мама отнесла перед обедом немцу. Всегда сдержанный, невозмутимый Отто просто обалдел, когда к нему пришла русская, а точнее, так и вовсе еврейская фрау и вместо ожидавшегося им скандала устроила ему маленький праздник. Растроганный Отто сказал доброй фрау, что он всегда готов ей помочь, пусть она только ему скажет.


Ну а что касается Аркаши, Нюминого братца, то этот семилетний малыш прославился тем, что незадолго до этого случая «взял» центральный гастроном. С вечера он спрятался за входной дверью магазина, дождался, пока его закроют, и всю ночь был полным хозяином всему тому, что там было. К дикой зависти мальчишек всего города. Тем большей была их насмешка, когда выяснилось, что Аркаша выпил коньяка, напихал куда только мог коробков со спичками…


Наверное, не каждому довелось испытать в один и тот же день, с интервалом в какой-то час, триумф и падение, как это вскоре произошло со мной. В тот день отмечался День Военноморского флота. К нему были приурочены открытие водного стадиона на Днепре и различные праздничные мероприятия. Через Днепр был наведен понтонный мост, и все желающие могли перейти по нему на левый берег великой реки.


Я встретил нескольких своих знакомых ребят и вместе с ними по колеблющемуся железному настилу перебрался на ту сторону реки. Собственно, мне там ничего не надо было: у нас на Бокае можно купаться не хуже. Едва сошел с понтона, как вздрогнул: до того мне был знаком этот девчоночий смех. Это смеялась моя соседка, жившая рядом с нами, в нее я совсем недавно влюбился. Вместе с несколькими подружками она стояла недалеко от нас. Видно, уже возвращались с левого берега. Можете мне не поверить, но через год наш класс охватило какое-то поветрие: все или почти все его ученики влюбились в эту девочку. И как это обычно бывает, ни один из них не станет ее мужем.


Я поздоровался, стараясь не выдать своего волнения, и предложил ей и ее подружкам присоединиться к нам. Но одна из подружек ответила, что они давно уже здесь, а сейчас хотят посмотреть, что будет на водном стадионе.


Несколько месяцев назад, в апреле, я встретил вот так же свою любовь на Бокае. Тогда с ней тоже были две подруги-одноклассницы.


Налетел порыв шквалистого ветра и сорвал с ее шеи легкую косынку.


Не задумываясь, я быстро разделся и бросился за косынкой в еще очень холодную воду. Как мне потом показалось, этот мой поступок произвел большее впечатление на подруг, чем на нее.


И вот теперь во имя моей Дульсинеи меня снова тянет на подвиги.


- Ну, кто со мной поплывет на тот берег Днепра? - спросил я так, будто форсирование вплавь широченной реки, да еще с таким сильным течением, для меня дело обычное. Я не подумал, что своим импульсивным предложением в присутствии девочек ставлю своих приятелей в неловкое положение.


Как и следовало ожидать, ребята сделал вид, что ничего не слышали. Один, правда, сказал, что он бы со мною поплыл, если бы у него была при себе цыганская игла. Он имел в виду очень большую иглу, которой надо уколоть мышцу ноги, если ее схватит судорога. В этом был, конечно, резон. Ну а мне нужно было выполнять свое намерение. И вместо того, чтобы отказаться от своей затеи под каким угодно благовидным предлогом, я постарался сказать как можно спокойнее:
- Встретимся на трибуне возле вышки для прыжков в воду. Не забудьте занять мне место.


Быстрое течение подхватило меня и понесло. Вода была вполне теплой. Я был спокоен. Мне помогало то, что, как мне казалось, за мной с волнением наблюдала моя любимая. Эх, лучше бы мне тогда узнать, что это была не любовь, а, как говорят, муки любви.


Когда до противоположного берега оставалось каких-то метров пятьдесят, я совсем обессилел. Катавшиеся поблизости на лодках взрослые и мальчишки предлагали мне помощь. Я отказался, потому что к этому времени сто раз для себя решил: никогда больше не решусь преодолеть вплавь эту серьезную водную артерию без достаточных к тому оснований. Поэтому сейчас никаких «почти», все должно быть «от и до». Это был мой триумф, триумф мальчишки тринадцати лет.


Между тем праздничные мероприятия были в разгаре. На реке соревновались гребцы на шлюпках, на берегу команды речников состязались в перетягивании каната, перед многочисленными зрителями бравые моряки лихо танцевали «Яблочко». А с вышки красиво летели в бассейн прыгуны. Когда они закончили показательные выступления, я оказался в числе тех пацанов, которые заняли их места на вышке.


Мне казалось, что с трибуны на меня внимательно смотрит та одна, единственная. И потому решил, что если уж прыгать, то с десятиметровой площадки. На самую верхотуру со мной забрались трое или четверо мальчишек. Посмотрев вниз, на слегка колебающееся зеркало бассейна, они смущенно отступили и спустились пониже.


Смутился и я, когда смерил взглядом дистанцию: оказалось, десять метров высоты - это очень много. Никогда - ни до этого дня, ни после него, я не покорял такую высоту. Когда уже оттолкнулся от доски, подумал, что лететь головой вниз страшно, лучше «солдатиком». Получилось не то и не другое: я свалился в бассейн плашмя. И, видно, на какое-то время потерял сознание. Потому что когда очнулся и открыл глаза, то обнаружил, что лежу на дне бассейна, и передо мной носятся какие-то круги с преобладанием лиловых и багровых тонов… Тот же колер долго еще потом красовался на моем животе.


Когда я вынырнул, с трибун доносились аплодисменты, свист и хохот. И не без доли самокритики, подумал, что это дураки аплодируют дураку. К тому же было досадно, что мое триумфальное преодоление Днепра увидели пару десятков людей, а вот мое злосчастное падение сотни.


И еще я подумал, что слишком часто поступаю безрассудно. На прошлой неделе, например, я пас нашу корову на берегу Днепра, у бухты. Бухта небольшая, но живописная. Там может купаться даже ребенок, потому что нет, как на реке, течения, на десятки метров от берега дно мелкое, чистым песком покрытое. А посреди бухты высится громадная гранитная глыба. Идеальный материал, между прочим, для очередного памятника основоположникам научного коммунизма.


Пока корова мирно паслась, я раз за разом прыгал с этой глыбы в воду. Как вдруг из стоявшего на берегу дома выбежала какая-то средних лет невысокая женщина и закричала мне:
- Ты что ж это делаешь? Тебе что, жить надоело?
- А что я такого делаю? Запрещено, что ли, здесь купаться?
- А то, что за это лето трое таких же, как ты, пацанов, свернули на этом месте себе шею. И только скорая помощь увезла еще одного. Там, куда ты прыгаещь, есть камень на небольшой глубине.


Я осторожно спустился в воду. И в самом деле, там, куда я прыгал, был камень. Еще раз в жизни повезло…


Летом забраться в чужой сад, чтобы нарвать там яблок, абрикос или слив для нас, пацанов, было делом само собой разумеющимся. Пусть плоды там были хуже, чем на деревьях в твоем саду, чужие, как говорят, всегда вкуснее. Почти в любом дворе, где росло пусть самое захудалое фруктовое дерево, мы отметились. А вот забраться в сад к Голему никто не осмеливался. Даже такие отпетые пацаны, которые не расставались с ножом и кастетом. И отнюдь не по той простой причине, что Голем был матерый уголовник, как вы могли подумать. Нет, это был в высшей степени интеллигентный, вежливый человек, эрудит, весьма способный инженер, золотые руки, автор ряда изобретений. Во всяком случае, представляется так, что второго такого интеллектуала в нашем городе вряд ли найдешь.


Скажите, вы смогли бы на базе старой, выброшенной на свалку швейной машины сделать мотоцикл? А вот Голем сделал. Так, во всяком случае, утверждали доморощенные эксперты, когда по переулку лихо промчалось какое-то странное самобеглое чудище, безжалостно давя соседских кур и распугивая прохожих.


На несколько минут переулок окутали густые клубы черно-сизого дыма.


Кстати, о курах. Вот, скажите на милость, к вам во двор из любопытства или в поисках пропитания забралась соседская пеструха. Ваши действия? Прогоните к ее хозяевам? Повезло же с вами соседям вашим. А вот Голем не прогонял никогда. Нет, он их не ловил и в суп не отправлял. Он удивительно метко бросал камни. Подбив чужую курицу, он брал ее за лапки, раскручивал, как пращу, над головой и бросал так, что бесчувственная птица перелетала через дом своих хозяев и буквально сваливалась им под ноги с неба.


Никто, даже самые сварливые соседи, никогда с ним по этому поводу не ругались. Каждого из своих соседей он давным-давно предупредил о последствиях несанкционированного вторжения чьей бы то ни было живности в его миниатюрные владения. Неудивительно, что даже собаки обегали стороной двор Голема, ведь им тоже довелось испытать на себе камнеметательные способности талантливого инженера.


У Голема была большая библиотека, в которой имелись интересные как взрослым, так и детям книги. И он никому не отказывал в том, чтобы их можно было взять почитать. Если к нему обращались старшеклассники или студенты за помощью в решении математической задачи или разобраться с чертежами, он прямо светлел лицом.


Одни словом, никто, ни один человек не мог сказать, что Голем его чем-то обидел. А если бы такой и нашелся, то ему прямо сказали:
- Подумай, а может, ты сам в чем-то виноват.


Вы спросите: «Почему Голем, откуда такое прозвище?».


Он получил его за определенное сходство с персонажем одного из трофейных фильмов, которые косяком шли в первые послевоенные годы и на которые валом валил народ. Кстати сказать, я выстоял за двумя билетами на знаменитый «Тарзан» несколько часов. А когда мы с приятелем двинулись к контролеру, какой-то молодой мужчина, как видно, при деньгах, с красивой спутницей, предложил за наши билеты пятьдесят рублей. Но мы гордо отказались от таких шальных денег.


Но вернемся к нашему Голему. Если бы в описываемое время на экранах демонстрировался не менее знаменитый, чем «Тарзан», «Фантомас», то мой сосед, с его высокой, прямой, как палка фигурой, узкими поджатыми губами, без тени улыбки на лице, голым черепом, имел бы кличку Фантомас.


Не хочу хвастать, но я был тем единственным человеком, кто осмелился забраться в сад Голема. Сделал это не потому, что был таким храбрым или меня привлекали его недозрелые яблочки «Белый налив». Дело в том, что я довольно долго выигрывал у ребят пари. Оно заключалось в том, что за сто быстрых шагов нельзя проглотить сто граммов хлеба. Так я выигрывал до тех пор, пока не проспорил в нашей компании с каким-то мальчишкой с другой улицы. К общей радости моих приятелей и к моему огорчению, мальчишка оказался настоящим живоглотом. Он проглотил последний кусочек хлеба на девяносто третьем шаге. Это, как если бы некто пробежал стометровку за девять и три десятых секунды. Я, как назло, поставил на кон пару яблок с сада Голема.


Наша ватага слонялась по переулку, ожидая, когда стемнеет. Голем, словно что-то чуя, неспешно ходил в быстро сгущающихся сумерках по своему двору из конца в конец. Наконец, исчез в доме.


- Давай, иди, - нетерпеливо подталкивали меня ребята.


Но я медлил, что им казалось проявлением трусости. А я просто изучил повадки Голема. Тот имел обыкновение вот после такой же прогулки в темной тишине двора исчезнуть в своем доме, чтобы через какое-то непродолжительное время вновь привидением проследовать по дорожке в саду. Его длиннющая тень при этом перекрывала всю ширину соседнего участка.


Поэтому, не обращая внимания на подкалывания, я дождался окончания повторного обхода инженером своего сада. И только после этого забрался туда через соседский с Големом двор.


Яблочки у него были, как я знал, так себе. Но едва я только нащупал их в полной темноте, как мой обостренный слух уловил слабый скрип двери. Бежать бесполезно. Он настоящий, всю жизнь поддерживающий форму спортсмен. Каждое утро, невзирая на погоду, бегает вдоль реки. Зимой делает в реке прорубь и купается в ней.


Осторожно, чтобы не зашумела, отпускаю ветку яблони. И ужом проползаю под стоявшую под яблоней узкую железную кровать, прикрытую старым одеялом.


Наверное, присущее Голему (в силу его характера) какое-то звериное чутье подсказывало ему, что во дворе есть кто-то чужой.


Он остановился в каких-нибудь тридцати сантиметрах от моего носа. На ногах у него были темные кожаные тапочки. Я даже готов был поспорить с кем-нибудь, что их пошил мой отец. А что, многие соседи носили пошитую им обувь. Очень хотелось подхватиться и бежать в соседний двор, он был у меня за спиной в каких-то нескольких метрах. Но забор представлял собой несколько полос проволоки высотой чуть больше метра. Но для преодоления этой преграды нужен был разбег, а какой разбег можно сделать в три шага по мягкой, как перина, огородной земле? Да и если честно сказать, прыжки в высоту не были моим коронным номером на уроках физкультуры. А прыжки через гимнастического коня в спортзале вообще вызывали у меня легкий озноб. Поэтому разум подсказывал мне, что в моем положении попытаться убежать - это самая большая глупость, которую можно только допустить. Даже если бы мне удалось унести ноги, а заодно и другие части тела, то как быть с пари? Я ведь должен был принести пару яблок из этого маленького сада.


А хозяин двора стоял, вытянув шею, поводя головой из стороны в сторону и принюхиваясь. Совсем-совсем рядом. Как Змей Горыныч.


На другой день мы с соседским мальчишкой по кличке Лысый сидели под навесом у нас во дворе и азартно резались в подкидного дурака. Открылась калитка, и вошла молодая, очень худая женщина. Она приехала из Ленинграда, врачи рекомендовали ей сменить вредный для здоровья климат невских берегов на более теплый. Она поселилась в доме Голема. Сперва соседи думали, что она приходится племянницей Голему: слишком уж оба были похожи, оказалось, нет. Просто сойдя с поезда, она случайно на привокзальной площади обратилась к первому встречному с вопросом: не знает ли он, где она могла бы снять угол, только недорого. Этим встречным оказался Голем, который поговорив немного с незнакомкой и узнав, что она не только блокадница, но и была перед войной студенткой того же вуза, который он закончил, предложил ей пожить у них с женой. И вот сейчас эта квартирантка Голема спрашивает, где моя мама.


- Она по делам, - отвечаю я словами одного моего еврейского соседа.


Именно так он говорит, когда спрашивают его жену.


- Я воспользуюсь вашей швейной машинкой, - говорит мне экс-ленинградка.
- Извините, мама придет, тогда и решайте с ней. Я на такие дела не уполномочен.


А она настаивает на своем. Ей, видишь ли, некогда, да и работы с этой машинкой самая малость.


Наше с ней препирательство, может, тихо завершилось бы, и она согласилась бы подождать, пока придет мама, но тут Лысый сказал:
- А вы разве не знаете, что такие вещи, как часы, фотоаппарат, жена да и швейная машинка тоже, нельзя доверять в другие руки?


Женщина вдруг взбеленилась. Она стала кричать на весь переулок Лысому:
- Сопляк! Мальчишка! Я блокаду Ленинграда пережила. Я три аборта сделала!


Под эти крики во двор вошла еще одна женщина, мамина хорошая подруга. Она бросила вслед поспешно покидавшей двор жиличке Голема:
- Бесстыжая. Постеснялась бы такие вещи детям говорить.


Если честно, то мне очень жаль эту приезжую бедолагу. Пусть бы уж она шила себе, что намеревалась. Ничего бы с нашим «Зингером» не случилось.


Но не так давно я дал родителям слово ничего из дома не давать кому бы то ни было без их ведома и согласия.


А было так. Какой-то водитель в счет залога оставил одному из папиных приятелей несколько новеньких автопокрышек. Поскольку приятелю отца их поместить было некуда, он воспользовался нашим сараем. Дней через десять, когда моих родителей не было дома, на своей полуторке приехал тот же водитель, которому я помогал перекатывать шины с борта машины в наш сарай. И он мне сказал, что мой папа велел ему перевезти эти шины в другое место. Я снова принял участие в погрузочно-разгрузочных работах. А вечером выяснилось, что шофер просто одурил мальца.


Дело могло принять неприятный оборот. Но приятель отца, узнав, что произошло, только рукой махнул и сказал отцу:
- Не бери в голову.


А в тот день к вечеру, когда к нам заходила во двор квартирантка Голема, мы с Лсым подрались. Лысый - известный драчун, но ко мне он относился неплохо.


Еще бы, сколько книг, благодаря мне, он прочитал, сколько посмотрел фильмов. Я как-то задумывался, что он меня просто использовал. Никому из приятелей детства я не сделал больше добра, чем Лысому, и ни от кого из них не получил столько плохого, как от этого же человека. Я для него становился, как теперь говорят, спонсором много раз.


Приехав в отпуск с Севера, я решил, как следует повидать Ленинград. Лысый - студент медучилища, устроил себе каникулы и поехал со мной. Без копейки в кармане, естественно. Зато почти каждый день говорил мне: купи мне то, купи это.


Много лет спустя иду во Владивостоке по переполненному пляжу, и вдруг он меня окликает…


Вот и не верь приметам. Одна из них гласит, что нож нельзя принимать в качестве подарка. А Лысый мне когда-то такой подарок сделал. Тогда я не знал, что он приемлем только в том случае, если этим ножом разрезать кусок хлеба на двоих и сьесть.


А вот тот вечер мы с Лысым купались в Бокае и мирно о чем-то разговаривали, пока к нам не подошел Коля-танкист. Недалеко от него жил его тезка и тоже танкист. Но он был для нас уважаемым человеком. Еще бы, воевал, в танке горел.


Сочувствовали мы его горю: прошлой осенью его единственный сын напоролся на оборванный после бури провод под напряжением. А этого его соратника мы уважали до тех пор, пока он по пьянке не рассказал нам, пацанам, как однажды он участвовал в массовом отступлении, а говоря проще, - в бегстве с поля боя.


- Немецкая артиллерия била прицельно по нашим отходившим танкам. Чтобы в меня не попали, я направился балкой. А там убегало нашей пехоты видимо-невидимо. Намотал же я кишок на гусеницы своего танка! Ну, ничего, зато живой остался, - поведал нам горе-танкист.


И вот он, по обыкновению, поддатый, подошел к нам на реке и понес какую-то чушь. Потом стал настаивать, чтобы мы с Лысым подрались. Он обожал смотреть драку со стороны. Может, эта нездоровая страсть у него возникла в штрафной роте, где по его словам, он побывал. А может, раньше: судя по его речи и ухваткам, он явно был из блатных.


Ему все же удалось уговорить нас с Лысым побороться. Но борьба с Лысым - это увертюра к обыкновенной драке. Если Лысый проигрывает, он использует любой прием, хоть самый подлый. Когда мы в схватке покатились с ним по берегу к самому урезу воды, он извернулся и ударил меня пяткой по горлу. Это просто чудо, что обошлось без печальных последствий.


Мы обьявили Колю-алкаша вне закона. Подпаивали его настойкой, в которую добавили слабительное, а если бы пьян в зюзю - наливали уксус вместо вина. Когда он пьяный спал на берегу, снимали с него туфли и между пальцами ног закладывали куски бумаги и поджигали их.


Он все быстрее сучил ногами. Это называлось велосипед. Особый шик: при встрече плюнуть на его парусиновые туфли. На такое решался только смельчак, готовый постоять за себя или чемпион по бегу.


Всего этого мне показалось недостаточным отомщением убийце наших несчастных пехотинцев. Коля-алкаш жил, как говорят на Украине, «приймаком», то есть в доме жены. Во дворе за домом у него был крольчатник. Кроли в нем - на загляденье: огромные, пушистые и плодовитые. И хотя Коля всегда нуждался в деньгах для выпивки, своих ушастых он не продавал никогда. Говорили, что он не хочет, чтобы у кого-то тоже имелись такие красавцы.


И я решился на экспроприацию. Существенную преграду на пути к обьекту представлял здоровенный кобель во дворе Коли. Он имел обыкновение облаивать всех проходивших мимо охраняемого им двора. Особенно пес не любил мальчишек. У нас к этому времени подросла и вступила в фертильный возраст черная, с белым пятном на кончике хвоста, Динка. Вам интересно, почему я назвал щенка женским именем?


Представьте себе, что вы молодой человек, причем, ничем не выдающийся. И вдруг к вам вот так взяла и пришла столь же юная Софи Лорен. Вот таким же потрясением для меня стало внезапное появление во дворе нашего дома Дины. Спрашивается, к кому она могла прийти, если дом и двор принадлежат только нашей семье, квартирантов мы тогда не держали, а в семье из всех детей равным «Софи Лорен» по возрасту был только я?


Правда, принцесса появилась не одна, ее сопровождала младшая сестра Ада. В руках у Дины был красный редикюль, которым она вертела так, что не заметить его было невозможно. Я испытывал по отношению к Дине сложные чувства. С одной стороны, она мне очень нравилась. Но с другой стороны считал, что она для меня слишком хороша.


Я вспоминал украинскую поговорку «Куда куцему до зайца». Куцый - это кроль. Вот я и оказался таким же лопоухим. Мне бы воспользоваться тем, что такое счастье привалило, увлечь красотку умной непринужденной беседой, подружиться. Я же, как аршин проглотил. Даже не смотрел в ее сторону от смущения.


Дина дала мне шанс. Прервав затянувшееся молчание, она спросила меня, гладя щенка:
- Ой, какая красивая собачка. Как ее зовут?


Щенок еще не успел получить кличку. Всего-то у нас он жил второй или третий день. Мы, дети, пока не могли прийти к единому решению об имени этого черного лохматого комочка.


Я решил сделать моей красавице-гостье, дочери известного острослова дяди Эфраима, комплимент. А что, называют же заводы и пароходы именами людей? А разве собаки недостойны того же? Поэтому я ответил, что щенка зовут Динка. Думал, что она смутится и поймет, почему я так назвал черненького, с белым пятнышком на кончике хвоста, щенка.


А Дина фыркнула и пошла со двора. Следом за ней тоже не прощаясь поспешила ее младшая сестра Ада - будущая молодая вдова Борьки Ф…мана.


Вот и пойми этих девчонок. Нет, что ни говори, а хорошо, что мы и девочки учимся в разных школах.


Я привязал жаждевшую любви Динку к забору, за которым нетерпеливо носился Колин пес и через соседний двор забрался в огород Коли. Остальное было делом техники. Взял пару крупных ушастых, как мне показалось, самца и самку, и вместе с выполнившей свою миссию Динкой, пришел в свой двор. Затащил кролей на чердак. Там у меня для них был припасен фанерный ящик. Маме сказал, что кролей выиграл на спор. Она никак не прореагировала.


Зато отец, похоже, что-то заподозрил. Нет, он не стал допытываться, откуда у меня эти вислоухие красавцы. Оба, к сожалению, оказались самцами (а я столько времени ждал от них приплода.


Отец просто рассказал случай из своего детства. В нем при малейшем желании можно было понять намек. Папа сказал, что в моем возрасте он не мог равнодушно пройти мимо того, что плохо лежало. Однажды стащил с чужого забора вожжи. Случилось это в селе, находящемся от города в восьми километрах. Отец его строго допросил, и все эти восемь километров гнал затем к тому забору. А по пути «угощал» вожжами. А на месте заставил войти в дом, признаться хозяину в том, что сделал, и попросить прощения.


Интересно, что рассказывая это, мой отец радовался тому уроку, который ему преподал его отец, мой дедушка, которого я никогда не видел, он ведь умер задолго до моего рождения.


С каждым днем становилось все холоднее, и я решил, что в земляной яме кролям будет теплее, чем на чердаке в их фанерном ящике.


Прокопал яму на глубину в метр, когда лопата о что-то звякнула. Углубился еще немного и обнаружил осколки бутылки зеленого цвета с вогнутым дном. Рядом - кусок истлевшего по краям пергамента с какими-то едва различимыми письменами. Схватил этот таинственный клочок размером примерно с ладонь и понес в дом маме. Она как раз растапливала печь.


- Мама, посмотри, что я нашел.


Мама подняла голову, сказала:
- А, бумага, давай сюда.


Я и глазом не успел моргнуть, как она бросила эту «бумагу» в огонь.


А ведь если бы мы его отдали специалистам, например, в городской краеведческий музей, кто знает, какое послание получили из глубин прошлого. Долго я потом переживал по этому поводу.


А ворованные кроли мне на пользу не пошли. Только напрасно мечтал, как мы с ребятами будем получать приплод ушастых и выяснять, у кого они лучше. Неудача была не только в том, что оба кроля оказались самцами. На другой же день после новоселья я приподнял крышку их жилища, чтобы покормить красавцев, а они лежат мертвые. Думал, что они замерзли: ночью было довольно холодно. Но кто-то из кролиководов мне потом обьяснил, что они без притока свежего воздуха просто задохнулись.


Вместе с Лысым стоим в последнее утро уходящего года у витрины промтоварного магазина на углу Комсомольской и Карла Либнехта. Вокруг предновогодняя суета. Люди торопятся устроить в своей семье праздник. Увы, мы с Лысым точно знаем, что нам веселая новогодняя ночь точно не светит. Надо рассчитывать только на самих себя.


У входа в магазин привязана красивая елочка, своего рода реклама товара повышенного спроса. Купить елочку нам не на что, а вот стащить и продать - это мы сможем. Лысый на стреме, а я начинаю потихоньку развязывать узкую полоску белой ткани, которой елочка привязана к водосточной трубе. И тут к нам подходит здоровенный краснорожий амбал. Мы знаем его. Барыга с рынка. У него там постоянное место.


- Сколько? - коротко спрашивает краснорожий, обдавая нас запахом перегара. И тычет корявым пальцем в колючую зелень.


Начинаю прикидывать. На две порции мороженого, на два билета в кино… На много ли? Нам же торговаться некогда. Хорошо барыге, ему никто не мешает целыми днями стоять за лотком и драть с покупателей втридорога вполне легально. Такой жлоб (готов спорить на что угодно) пороха фронтового, наверняка, не нюхал. Небось, при немцах точно так же спокойно торговал, за кусок хлеба брал без стыда и совести у голодающих людей последние семейные ценности. И сейчас ему никто не мешает. Это если кустарь-одиночка попытается понемногу изготавливать свои сладкие петушки и продавать их или сапожничать вне артели, его налогами удушат.


А этот хмырь поздней осенью продавал большой красивый арбуз. Единственный арбуз на всем рынке. Многие подходили, приценялись. А когда узнавали, что дешевле, чем за тридцать пять рублей барыга его не отдаст, молча отходили. Иные, чаще женщины, ругались. А он и ухом не вел.


Надо нам продать нашу елку подешевле и сразу смотаться. Не до мороженого. Нам бы на трофейный фильм «Королевские пираты» заработать. Вчера показывали «Скандал в Клошмерли». Говорят, обхохочешься. Жаль, что денег на билеты не было. Зато сегодня есть шанс…


- Семь рублей, - обьявляет за меня цену Лысый.


Вы видели, чтобы барыга платил столько, сколько запрашивает честный продавец? Это он сам заламывает безбожную цену и не уступит копейку. Поэтому не удивительно, что он протягивает нам купюру и заявляет:
- Хватит пять.


Мы берем пять и собираемся «делать ноги», «рвать когти», «смываться».


- Пусть елка стоит, а я пойду гляну, что там хорошего, - барыга кивает в сторону магазина. Едва он скрывается в дверях, как к нам подходит какая-то бабка, явно с рынка, хотя не спекулянтка. Просто что-то носила на рынок продавать и продала удачно. Вон как лицо светится радостью, а в сумке наверняка подарки внукам.


- Яка гарна ялынка, оце б таку моим внукам, - говорит нам бабушка.
- Так в чем дело, купите, мы продаем, - спокойно отвечает Лысый.
- Так вона, мабуть, не продаеться, ось як привязана.


Молодец, бабуля, заметила то, на что не обратил внимания матерный торгаш. Мне немного стыдно обманывать старого человека, тем не менее я ей говорю:
- А это мы ее привязали, чтобы ее не украли, пока мы ходили в магазин.
- А скильки вона коштуе? - испуганным голосом приценивается бабушка. Будто речь идет о вилле на Канарских островах.


На сей раз в назначении цены я опережаю Лысого. Много запрашивать с бабули мне не позволяет то, что называется совестью. Поэтому я говорю:
- Четыре рубля.


Бабушка как в замедленной сьемке медленно лезет себе за пазуху, достает тряпочку, в которую завернуты наторгованные на рынке деньги. Долго их перебирает, ищет самые замуленные. Нашла три таких бумажки, в поисках недостающего рубля снова обследует свою тряпочку. Наконец, протягивает нам трешку и рубль. Мы берем их и недалеко отбегаем и прячемся за стоящий на обочине грузовик. Интересно, что сейчас будет?


Бабушка пытается отвязать свою елку. У нее это плохо получается. А тут из магазина выходит заведующий, молодой еврей с большим носом. Несколько секунд он наблюдает, как старушка пытается отвязать елочку от водосточной трубы. Наконец, не выдерживает:
- Вы что это делаете? - возмущенно кричит он бабушке.
- Та оце ж купила ялынку внукам, собираюсь нести ее домой, та отвязать не могу. Может, вы мне поможете?
- Как вам не стыдно врать, а еще пожилая женщина?
- Та кажу ж вам, что я ее купила.
- У кого купили? Эта елка не продается. Мы выставили ее как образец.
- А у хлопчикив. За чотыры карбованци.
- Каких еще хлопчиков? Где они?


Бабушка не успела ответить, как из магазина выходит барыга. И сразу замечает покушение на его собственность. И начинается настоящий базар, где каждый доказывает, не слушая других, что нарядная лесная красавица принадлежит только ему на законных основаниях.


Конечно, было бы интересно узнать, чем закончится этот базар. Но мы побаиваемся барыгу, потому что видели тех, с кем он водит дружбу. В те послевоенные годы уголовников по стране было как грязи. И когда бабушка показала своим оппонентам направление, в котором мы скрылись, нам одновременно пришла в голову поговорка: «Главное в профессии вора - вовремя смыться».


А барыгу спустя время мы опять обманули. Очень уж он этого заслуживал.


Когда хотят подчеркнуть ничтожность чего-то, то говорят: «Выеденного яйца не стоит». Это как посмотреть. Я, например, из высосанного яйца научился извлекать пользу. Вы, наверное, тоже знаете, как из сырого яйца вылить содержимое и заполнить яйцо. Откуда брал яйца? Одно мне мама утром давала в школу, еще одно-другое я воровал в нашем курятнике, а мама грозилась ленивых кур отправить в суп. А однажды обратил внимание, что две-три соседские курицы через дыру в заборе забираются на территорию завода, на небольшой пустырь, поросший крапивой и бурьяном. Ну, если на охраняемую территорию способна проникнуть курица, то что тогда говорить о пацанах? Правда, однажды за несанкционированное проникновение к месту импровизированной яйцекладки пришлось поплатиться - босой ногой напоролся на гвоздь, проколол ступню почти насквозь.


Как бы там ни было, но у меня скоро накопилась товарная партия готовой к реализации фальсифицированной продукции. О возникшей проблеме я рассказал Жоре. Это был не погодам рослый, красивый парень, старше меня на несколько лет.


- Что тут думать? - сказал мне Жора. - Обдури мою бабку. Ты же знаешь, что она меняет семечки на яйца.


Я и сам не раз видел, как Жорина бабушка вела этот натуральный товарообмен, но мне и в голову не приходило обмануть именно ее. Она же меня видела идущим мимо ее торговой точки не менее двух раз в день. К тому же я, когда был при деньгах, покупал у нее семечки. Конечно, обманывать почти соседку неразумно, но если об этом чуть не просит ее родной внук…


Вы, наверное, подумали: как это может быть, чтобы внук хотел обанкротить бабушку? Такого не бывает. Прочитайте тогда описанный кратко выше его словесный портрет. Сказано же: молодой красивый брюнет. Дополнительный штрих к портрету: когда бабушка целыми днями сидела у своего дома, продавала семечки рубль стакан - это одно дело. Но когда она уходила готовить обед или вообще недужила и вместо себя оставляла Жору - это дело совсем другое.


Вы же, читатель, я так думаю, прирожденный психолог. И потому легко можете его понять. Сидя у дома на пересечении двух улиц возле мешка с семечками юный красавец, а через дорогу сразу две женские школы - русская и украинская. И мимо страдающего молодого Жоры целыми днями туда-сюда стайками и поодиночке дефилируют девушки одна другой краше и смущают его: кто просто своей красотой и грацией, а кто и насмешками над Жориным столь постыдным в стране советов занятием - частной торговлей.


Предлагая мне обмануть свою бабушку, Жора не только мстил ей за свое вынужденное частнопредпринимательство. Он даже не задумывался о том, что является сиротой, и бабушка, торговка семечками, его, таким образом, кормила. Он помнил только, что был комсомольцем.


С Жориной бабушкой я произвел только один бартер. За три туфтовых яйца получил от нее три стакана жареных с солью подсолнечных семечек. Но не торопитесь жалеть обманутую старушку.


Через несколько дней после нашего товарообмена я снова подошел к ней. Перед этим мама послала меня в какую-то контору, кажется это был собес, чтобы получить месячное пособие на четвертого ребенка в семье - четыре рубля. У меня был свои рубль в заначке, и когда кассирша не сразу нашла мне трешку и рубль, я предложил ей, пусть даст пятерку, а я ей свой заначенный рубль.


Вот с этой пятеркой я подошел к Жориной бабке за семечками. Они такая зараза, семечки. Расплюешься шелухой раз-другой - и вот уже вырабатывается стойкое привыкание.


Поздоровался, протягиваю бабусе свои пять рублей, прошу стакан насыпать пополнее. Бабушка так и делает, и протягивает мне сдачу - один рубль.


- А еще три рубля? - напоминаю я старушке. - Я вам дал пять рублей.
- А это за три яйца удержание, - отвечает Зорина бабушка. И мне нечего сказать ей.


Итак, бабушка Жоры была, к счастью, жива, но как деловой партнер она для меня умерла. Я и сам понимал, чем должны были закончиться эти мои недальновидные шаги.


И тут вспомнился барыга с рынка. Тот самый, кому мы столь удачно продали с Лысым елку. К нам как раз приехала из села Покровского, где мы в годы оккупации скрывались, знакомая со своим сыном на пару лет старше меня. Они привезли в город на продажу прекрасное сало, вяленую рыбу, подсолнечные и тыквенные семечки и арахис, который в то время стали выращивать в окрестных селах. На вырученные от торговли на городских рынках деньги, селяне покупали в городе шерсть для обязательной сдачи государству и кое-какие обновы.


Поскольку существовала опасность, что барыга меня узнает, я попросил молодого покровчанина помочь мне в моем бизнесе. Мой расчет строился на том, что барыга скорее поверит желающему продать свой три десятка яиц по сходной цене типичному селянину, чем городскому жителю. Но Баня, как звали селянина, несмотря на свой простецкий вид, оказался не таким уж простачком.


- Эге ж, - сказал он, - я згодный продать твои яйца, чи як там воны звутся, якщо ты поможешь моей мами торгувать! Ты ж розумиешь, що коли вин купыть мои, точнише кажучи, твои яйца, мени показуватись тут буде небезпечно.


Конечно, он был прав на все сто.


Рынок имел форму буквы П, все три линии которой имели «закрытые ряды». А посреди двумя параллельными рядами располагался открытый ряд лотков, за одним из которых, поближе к входу, стоял барыга. А покровчане расположились под навесом, почти напротив его спины.


Ваня на удивление быстро впарил им фальсифицированный товар и на весь день пошел в кино, чтобы посмотреть несколько сеансов подряд один и тот же фильм. Зато мне пришлось подменять его два дня.


Я думал, что эти липовые яйца барыга будет сам потреблять, потому ухмылялся, представляя, какое у него будет лицо, когда он обнаружит, что его снова обманули. Но он выложил этот купленный за дешево товар на прилавок. На рынке в тот день было, как обычно, много инвалидов - безруких, безногих, в жалких остатках военного обмундирования. Они, как могли, добывали свой кусок хлеба. Кто пел под баян жалостливые песни, кто просил подаяние, бренча медалями на груди, а кто-то просто сидел на земле молча, как немой укор строю, за который он проливал кровь. Кое-кто из инвалидов преуспевал. Например, наперсточники. Но про них другие калеки говорили, что это шерамыги, не нюхавшие пороха на фронте, и получили они свои увечья по пьянке где-то в тылу. Может, это и правда, а может говорили они так из зависти к более удачливым друзьям по несчастью.


На всех этих вчерашних защитников родины милиция не обращала внимания. Куда их забирать, даже если и было за что? Поэтому им многое сходило с рук. Все они, привыкшие к фронтовым наркомовским ста граммам, не представляли своей жизни без горячительного. Вот и сейчас они в складчину купили бутылку белоголовой, расположились в уголке, где прохожие не мешали, и отрядили гонца за закуской. Тот далеко не ушел: одноногий, на костылях, гонец подрулил к барыге и купил у него яйца. Инвалиды в предвкушении выпивки оживились, стали шутить. Пока водка разливалась, каждый взял в руки по яйцу. Затем всей гурьбой они двинулись к барыге. На другой день его на обычном месте не было.


Весна. Родительский день. Кладбище. Добрые старушки в память о своих предках предлагают всем ложечку риса, а кое-кто даже с изюмом. Я отказываюсь - брезгую есть из той же немытой после кого-то ложки. Есть дело поинтереснее. На пару с Лысым мы заняты традиционным для этого дня делом: стуком. Для этого надо подойти к такому же ищущему соперника парню и предложить ему:
- Стукнемся?


Если он согласен, то мы с ним стучим вареными яйцами одно о другое. Разбитое становится законной добычей более удачливого.


Сегодня, похоже, был наш день - Лысый стучал, а я разбирал трофеи. Скоро мои карманы оказались полны, и я складывал яйца за пазуху.


Нашими соперниками оказались лапинские. Лапинка, бывшая деревня, давно уже стала частью города. О ее обитателях ходила недобрая слава потомственных хулиганов. И это было не так уж далеко от правды.


Раз за разом проигрывая, лапинские вдруг о чем-то пошептались.


- Мы пока не играем, - заявили они. - Вот сейчас придет Гонта, с ним и сыграйте.


Через несколько минут подошел долговязый Гонта. Они с Лысым стукнулись. Безрезультатно. Стукнулись еще. Еще и еще.


- Рви когти, - прошептал мне Лысый.


Но не оставлять же одного против семи лапинских?


А он снова:
- Беги.


Конечно, бежать сломя голову было бы безумием. Сразу догонят, поэтому пока Лысый осматривал те немногие яйца, которые были у него при себе, якобы выбирая понадежнее, а на самом деле давая мне возможность незаметно исчезнуть, пятясь, пятясь, все же сумел раствориться в толпе пришедших в этот день на кладбище людей.


Когда Лысый вернулся в наш переулок, он рассказал, что произошло в мое отсутствие. Поскольку яйца Лысого и Гонты никак не разбивались, Гонта выхватил из рук соперника его яйцо и изо всей силы швырнул на могильную плиту. И как вы уже догадались, оно выдержало и этот удар.


Лапинцы окончательно убедились, что у их противника тоже было выточенное из мрамора яйцо. Ну, а поскольку они при стуке понесли немалый урон, то воспылали праведным гневом. Лысый нанес превентивный удар двум (ближе других стоявшим к нему) лапинцам и, воспользовавшись их секундным замешательством, благополучно убежал.


Мы с Лысым пировали. Он принес из дома вяленого леща. Я отлил литровую банку сливовой настойки из большой бутыли, стоявшей в комнате родителей.


А за забором - свое пиршество. Там проходила скромная свадьба, на которой, тем не менее, сочли своим долгом побывать почти все соседи. У жениха еще вскоре после возвращения из эвакуации умерла жена. А невестой была вдова фронтовика с двумя малолетними детьми.


Сам жених, конечно, мне казался очень старым: ему было не меньше сорока лет, да и его невесте около того.


Однажды к нам зашел сосед дядя Лейзер. Только что-нибудь чрезвычайное могло оторвать его от сапожного стула, на который он погружался дома по окончании официального рабочего дня. Здесь он работал полностью на себя, а значит нелегально, рискуя быть разоблаченным и подвергнутым санкциям. Мой папа точно так же подрабатывал после работы: шил тапочки, которые назывались баретки. Что поделаешь, надо было хоть как-то сводить концы с концами. А для меня не было страшнее наказания, чем ходить по толкучке и пытаться продать эти баретки.


- Мама дома? - спросил меня дядя Лейзер.
- Только папа.
- Тема, ты слышал, - сказал сосед вышедшему во двор отцу, - они убили Михоалса.


Из глаз дяди Лейзера капали слезы, но он не замечал этого. И пока отец растерянно молчал, дядя Лейзер спросил меня:
- Ты знаешь, кто такой Михоэлса?


Конечно, я знал. Потому что в нашем доме еще в моем раннем детстве, насколько я помнил, взрослые бросали все дела, когда из тарелки репродуктора звучал голос этого великого артиста и человека. Особенно большой поклонницей его таланта была моя бабушка Нехама. Она совсем недавно переехала из Ижевска к нам вместе со своей самой младшей дочерью Раей, моей будущей учительницей. Вот только кто это «они», убившие Михоэлса, я не понял.


А в школе нам рассказывали о безродных космополитах, их низкопоклонстве перед загнивающим Западом, о буржуазной лженауке генетике - продажной девке империализма. Нас мало интересовало, что собой представляет эта генетика: мало ли чего навыдумывали взрослые на наши головы. Поэтому, выражая общий интерес, я задал на уроке учительнице вопрос:
- Что означает «продажная девка»?


На что та смутилась и стала нести что-то маловразумительное.


Но зато радостно прозвучало ее заявление о том, что она горда и счастлива тем, что имела честь учиться когда-то на одном курсе с самим Трофимом Денисовичем Лысенко, который не оставил камня на камне от трактатов таких шарлатанов от науки, как Мендель, Морган, Вейцман.. Их писания не имеют ничего общего с самой передовой в мире советской наукой, в том числе с учением академика Лысенко. Настораживало, что забугорные лжеученые имели почему-то почти сплошь еврейские фамилии.


Одни стеснялись своего генетического родства с этими еще совсем недавно мало кому из советского народа известными учеными евреями. Другие, и таких было большинство, боялись этого неожиданного родства, его возможных для себя последствий. Они знали, что Шерлок Холмс применял свой знаменитый дедуктивный метод - от общего к частному, конкретному. Советская же власть поступала обратным образом - индуктивно. То есть, сперва обвиняет кого-то конкретно, хотя он, может, вовсе не виноват. После чего делаются самые широкие обобщения...


Наш сосед дядя Володя Явор всю жизнь прожил среди евреев. И потому имел свою точку зрения на еврейский вопрос в современном СССР. Услышав в очередной раз по радио нелестные слова в адрес Вейцмана и других, а также тех, кто перед ними преклонялся, будучи по обыкновению хорошо поддатым, он сказал, неизвестно к кому обращаясь:
- Они ж евреи, значит, умные. А умных кто любит? Разве только тот, кто сам не глупый.
- Вы слышали, Толя Кац приехал? - спрашивала соседка соседку.
- Что, он так быстро закончил службу или уволили по болезни, не дай Бог?
- Что вы, он отслужил всего два года, а на флоте служат срочную службу пять лет. А что касается здоровья, то вы только посмотрите на него. Чтоб Бог дал нам с вами такое здоровье.


В тот же день и я увидел Толю Каца, что было неудивительно: он жил через дорогу, наискосок от нашего дома и глазам своим не поверил. До призыва на флот это был довольно щуплый, слегка сутулый парень с типичной еврейской внешностью. За те два года, что он провел на морях на боевом корабле, сосед возмужал, выглядел стройным, крепким, подтянутым, уверенным в себе. До призыва на службу он с представительницами прекрасного пола замечен не был.


Это и неудивительно. Девушку надо чем-то удивить, заинтриговать, чтобы иметь основание считать ее своей девушкой. Ее вряд ли привлечет скованность молодого человека, его зашоренность, неуверенность в себе. Да к тому же для свиданий нужны хоть какие-то деньги. А откуда они у Толи, старшего из четырех братьев, где мама день и ночь как белка в колесе крутится, чтобы хоть как-то прокормить семью?


Да и много ли зарабатывает ее старший сын на подсобных работах в шарашкиной конторе?


Зато теперь, в дни краткосрочного отпуска, который он получил как отличник боевой и политической: подготовки, Анатолий стал неузнаваемым. Все парни только восторженно-удивленно ахали и молча переглядывались, видя с какими красавицами он прогуливался в нашем переулке. Не сразу мы поняли, почему это он водит своих девушек в наш переулок? Города ему, что ли, мало чтобы все видели, кто такой; Анатолий Кац. Это ведь был не тот застенчивый еврейский юноша, когда-то предпочитавший книги девушкам и шумным компаниям ровесников. Непьющий и некурящий. Теперь он курил, а если предлагали выпить, - не отказывался.


Причина такого бешеного успеха Анатолия Каца у девушек нашего славного города была не только в том, что он за последние годы возмужал и стал вполне привлекательным молодым человеком. Немалая доля в этой метаморфозе принадлежала той всеобщей популярности, которой пользовались в те послевоенные годы представители военно-морского флота. Не лишним будет отметить тот вклад в создание имиджа советского моряка, который вносили отечественные авторы книг и художественных фильмов.


Кац - малая частица этого имиджа, ходил по городу со своими девушками, подметая тротуары широкими форменными брюками-клеш. От него веяли ветры легендарного и далекого Тихого океана, где проходила его служба.


Но если быть объективным, то следует отметить, что в анналы нашего переулка вошел не столько Анатолий Кац с его чудесным превращением, сколько его мама со своей ставшей крылатой фразой. Если ее сын появлялся в нашем переулке с одной и той же девушкой больше одного раза, мадам Кац выбегала из своей квартиры и кричала во весь голос:
- Толя, не гуляй с одной, гуляй со многими.
- Ай, мама, - слабо возмущался Толя и вел свою молодую спутницу дальше.


К нему подходили взрослые мужчины, которые пару лет назад до его призыва на флотскую службу, ничем не выделяли Толю Каца из числа других его сверстников. Они уважительно пожимали ему руку, расспрашивали, как идет служба, приглашали в гости...


Так и прошел его краткосрочный отпуск: то с девушками, то в гостях. Он и ко мне незадолго до отъезда зашел, и с места в карьер:
- Давай выпьем? У мамы, как я уже говорил, стояла бутыль со сливянкой. Всю ее мы с Кацем не выпили, но «надкусили багато».


Прошло полвека с лишним. Уже несколько лет мы живем в Израиле, в замечательном городе Нетания. Как и многие другие семьи пенсионеров, вместе с женой ходим на рынок пару раз в неделю. А это значит, что я сажусь на скамейку с пустой сумкой на колесиках, а жена в это время ходит по торговым рядам покупает овощи и фрукты, приносит их и складывает в сумку. Моя задача - сидеть и ничего не критиковать: ни долгого хождения жены по рынку, ни ее покупки. Хорошо, если рядом присядет такой же пенсионер. Вот и в этот раз моим соседом оказался седой, беззубый старик с глубокими морщинами родом


Мы заканчивали седьмой класс. Перед многими из нас встал вопрос: кем быть? И не через долгие три года, когда закончишь школу и получишь аттестат зрелости (кстати, какое выспренное название документа), а уже завтра. Что касается меня, то я решил поступать в местный металлургический техникум. Не поступлю (моя ахиллесова пята - математика) - пойду учиться в городское ремесленное училище на токаря.


Про токарей все газеты каждый день столько пишут. Директор ремеслухи Гладков - папин знакомый еще с детских лет, а завуч Михаил Матвеевич Докторман - бывает же такое! - родом с того же села, что и моя мама.


Конечно, мне было жаль расставаться со своей школой, со школьными приятелями. На кого же я их покидаю, кто без меня будет их веселить своими проделками? Но увы, проза жизни всего сильнее. Папиной зарплаты сапожника на шесть ртов катастрофически не хватало.


Я успокаивал себя тем, что учебу я смогу продолжить и в вечерней школе, если буду учиться в ремеслухе.


Случилось невероятное. Нам устроили выпускной вечер, и не просто как-нибудь, а совместный, с нашими ровесницами из женской школы номер шесть. Звучала музыка. Уставшего приглашенного аккордеониста сменяла заезженная пластинка патефона, играл на своем стареньком баяне наш одноклассник Толя Хижняк, будущая звезда.


Девочки танцевали почти без кавалеров, потому что те в своем большинстве не были обучены галантному искусству танца. Зато почти все гости приняли активное участие в игре в фантики. Вдоль одной стены зала выстроились юные хозяйки зала, напротив - мальчишки. У каждого на груди кусочек картона с номером. Начался обмен записками. Я никого из девочек не видел, кроме Майи. Она была в нарядном зеленом платьице. Рядом с ней - гордая красавица Луиза. Ее я невольно вспоминаю здесь, в Израиле, каждый раз, когда покупаю на шуке листья для чая под таким же названием - Луиза. Не знаю, почему я ее запомнил. Мы с ней никогда словом не обменялись.


Моя прелесть о чем-то весело щебетала со своей одноклассницей, моей лучшей подругой, моей родственницей Жанной Привен.


Я послал записку Майе. Она тотчас ответила. Мы снова и снова обмениваемся посланиями. Теперь между нами курсирует специальный почтальон - рыженькая полненькая девочка, которая терпеливо ждет, пока мы торопливо пишем друг другу несколько пустых строчек.


Конечно, никакая эпистола не заменит самую большую роскошь - роскошь непосредственного общения двух юных людей. Но подойти, заговорить с нравящейся мне девочкой, я позорно стесняюсь. Такой у меня комплекс: теряюсь перед красивой дамой, Это, как видно, вызывает неудовольствие моей дамы сердца. Она мне пишет: «Давайте прекратим эту дипломатическую переписку и поговорим где-нибудь наедине».


Уверен, что такого глупого Ромео вам не доводилось встречать. С Майей зашли в пустой класс. Я и здесь продолжил общение с ней в письменном виде! Удивительно ли, что через несколько минут девочка, хлопнув дверью, оставила меня одного. До чего же трудно общаться с девочками! Мы обсуждаем эту проблему с Витькой Брилем и соглашаемся с тем, что драться на кастетах проще, чем завязать непринужденную беседу с красивой представительницей иного пола.


На другой день ко мне пришла Жанна и отругала за мое позорное малодушие, проявленное на совместном выпускном вечере, предложила устроить новую встречу со своей лучшей подругой. Но я не мог решиться.


Почти полвека спустя, приехав первый раз туристом в Израиль, я побывал у мамы в Араде, листал ее альбом - иллюстрированные страници быстротекущей жизни.


- А это кто, узнаешь? - спросила меня Жанна.


Несколько снимков одной и той же девочки, она одна и в компании таких же юных подруг.


- Кто-то неуловимо знакомый, но вспомнить не могу.
- Это Майя. Она давно живет в Америке. Вдова.


А мне зато вспомнилось другое. Когда в тот день после выпускного вечера Жанна ушла, устроив мне предварительно взбучку, я взял с полки какую-то книгу, мне теперь кажется, она называлась «Камероны», раскрыл наугад и прочитал интересную мысль. Процитировать не могу, но смысл такой: кто в юности был робок с женщинами, тот в зрелые годы свое наверстает. И я с облегчением понял, что у меня все еще впереди.


В тот же день отец сказал мне жестко:
- Хватит байдыки бить. Пойдешь работать.


Началась новая страница моей жизни.

.

.
Случайные встречи

 .

Третьи сутки аэропорт Хабаровска не принимал и не выпускал самолеты. Причина была в том, что на Дальний Восток обрушился очередной циклон.


В небольшом здании аэровокзала было многолюдно, душно, сыро, мрачно и грязно, хотя без конца всюду сновали уборщики. В разных концах зала плакали маленькие дети, взрослые не теряли надежду улететь и настораживались каждый раз, когда дикторша аэропорта включала микрофон.


Незаметно наступил очередной унылый вечер напрасного ожидания вылета. Часть пассажиров уехала в город - кто имел, где переночевать и кто надеялся найти место в какой-нибудь гостинице города.


Внимание Вадима привлекла невысокая миловидная юная брюнетка. Она стояла у одной из колонн зала рядом с кассой для регистрации пассажиров и пыталась читать какую-то книжку, нo это ей плохо удавалось, потому что ничто так не выматывает душу и тело, как ожидание того, что неизвестно когда случится.


Он взял свой скромный фанерный чемодан, сработанный собственноручно перед дембелем, покрытый чехлом из фланели бордового цвета. Фланель эту он по примеру других дембелей срезал из второго, внутреннего слоя одной из палаток, установленных в расположении авиабазы. Эти палатки поставили стройбатовцы, которые в ударном порядка возводили на пустом побережье Ледовитого океана авиабазу с временным аэродромом подскока. В итоге вырос добротный городок из деревянных бараков. В них разместили личный состав, штаб, столовую, госпиталь и другие службы. А палатки так и остались неснятыми. Их солдаты использовали как сортиры. В отличие от имеющихся деревянных, тут не так свистела пурга, к тому же всегда можно было отыскать местечко почище.


В перемешку с мерзлыми экскрементами валялись не менее замерзшие груды малоценных рыбных и овощных консервов, на которые мало кто зарился.


Когда Вадим подошел к девушке, та на миг оторвала глаза от книжки, посмотрела на него и снова опустила взгляд.


- Вы последняя? - шутливо спросил он. Вадим начал разговор с незнакомкой в шутливой манере, потому что был убежден: ничто так обезоруживающе не действует на женщин, как веселая, немногословная увертюра. Она вынуждает даже самую строгую, не желавшую идти на знакомство даму, хоть как-то ответить ему «в той же непринужденной манер». Пока что это сработало.


- Просили не занимать, - не полезла в карман за словом брюнетка.


Она и после «увертюры» вежливо отвечала на его вопросы, но он видел, что она очень устала, и эта живость ответов дается ей все с большим трудом. Он и сам уже еле сдерживал зевоту. Что ж тут удивительного: третьи сутки он суетливо и бестолково слоняется по прохладному зданию аэровокзала, в котором ни на минуту не смолкают шум и крики.


Две предыдущие ночи он спал на своей арктической армейской куртке, положив под голову свой чемодан, а на него свою длинноухую солдатскую шапку. Куртку и шапку объединяло название «спецпошив».


Из разговора с девушкой Вадим узнал, что она тоже летела во Владивосток, но другим рейсом. Ее звали Рита.


- А фамилия? - спросил Вадим, хотя это ему было ни к чему.


Она назвала и фамилию. Он задумался, стал вспоминать и не мог вспомнить, чтобы такую же носил кто-то из еврейских жителей его небольшого города, откуда он был признан в армию. Вслух сказал:
- Так вот почему я в другом конце зала принял твой радиосигнал - я же радист первого класса.
- Я никаких сигналов не подавала. Я не радистка.
- Ты об этом не знаешь. Сигнал исходил от тебя помимо твоего сознания молодому человеку с родственной кровью.


Рита посмотрела на Вадима с легким осуждением (так, во всяком случае, ему это показалось).


- Смеяться можно?


Он не успел ей ответить в том же духе. Какая-то бабушка подтащила к их колонне свои узлы. При старушке находились двое малышей- девочка и мальчик.


- Извините, пожалуйста, молодые люди, вы не присмотрите за моими вещами? -спросила их женщина. - Часть вещей у меня осталась возле автобусной остановки на площади перед аэровокзалом.
- Вам помочь? - спросил Вадим бабушку.
- Ой, неловко как-то вас отвлекать. А ваша красавица-жена не рассердится?
- Жена, ты не рассердишься? Обещаю вернуться еще сегодня. И даже трезвым.


Рита засмеялась:
- Ладно уж, муженек богоданный, иди помоги ближнему.


Когда он поднес к их месту два тяжелых чемодана, Рита дремала, прислонившись к колонне. Но тем не менее при его приближении открыла глаза и слабо улыбнулась.


- Пить хочешь? - спросил Вадим.


Она пожала плечами:
- Не знаю.


Они все же отправились в буфет. Буфетчица, немолодая шустрая женщина обсчитала его почти на рубль. Он ничего ей не сказал.


Оба валились с ног от усталости. Он давно уже обратил внимание на то, как располагаются на ночлег другие пассажиры и решил последовать их примеру. Подошел к газетному киоску. Газет не было. Оставались только какие-то плакаты, разоблачающие американский империализм.


Вадим расстелил на свободном пятачке эти серые бумажные простыни, на них набросил свою арктическую куртку-спецпошив. Затем открыл свой фанерный чемодан, вытащил из него сверток фланели под цвет, точно такой, как чехол его чемодана. Что не удивительно оба куска не так давно представляли собой нерасторжимое целое и были частью внутренней стенки палатки, никому не нужной, в авиагородке на побережье Ледовитого океана.


Вслед за тем он извлек из своего неказистого чемодана комплект поношенного солдатского обмундирования. Его тоже он постелил себе, а Рите предложил устраиваться на спецпошиве. Под голову ей он выделил свою арктическую шапку с длинными ушами.


- Ой, не надо, ложитесь сами на свою куртку.
- Мадемаузель, какое у вас воинское звание?
- Я допризывница,- приняла она его игру.
- Тогда вы совсем зеленая, даже не салага. А я старший сержант запаса.
- Слушаюсь, моя женераль.


Ему очень понравилось, что его действия она восприняла без жеманства. Рита подошла к происходящему с реалистической позиции. Как и он, раскрыла свой чемодан, тоже выложила для их лежбища кое-какие вещи. Только спросила, когда он прикрыл их лица от яркого света электроламп оставшимся плакатом:
- А это зачем?
- Пропагандистское прикрытие, - ответил Вадим, имея в виду содержание плаката.


Он часто просыпался, потому что хотя пассажиров в аэровокзале было поменьше, чем днем, но он сквозь сон острее реагировал на внезапные резкие вскрики кого-то из взвинченных пассажиров. Да и врывавшийся в гвалт голос диктора заставлял его мозг мгновенно переходить в состояние бодрствования. Не говоря уже о том, что исходивший от каменного пола пробирал насквозь.


Рита проснулась еще задолго до рассвета и сразу же с полотенцем на плече и туалетными принадлежностями отправилась умываться. Вадим бы еще полежал-подремал, но было неудобно перед девушкой за такую несобранность. Поэтому он встал, убрал свои скромные пожитки. Рядом сидела на одном из своих чемоданов та же бабушка, которой он накануне вечером подсобил принести ее вещи. Она с доброй улыбкой смотрела на спавших на ее потертом пальто внуков. Поняла, почему он не уходит умываться.


- Вы идите, я присмотрю за вашими вещами.
- Да какие это вещи - ответил Вадим. - Кто на мое солдатское хэбэ-бэу польстится?


Вспомнил вдруг, сколько радости было в их радиороте, когда старшина выдал каждому под роспись чисто шерстяные гимнастерку и брюки. И каждый сразу поспешил сфотографироваться в «чеша», чтобы послать снимок родителям и особенно девушке, если она была. В те дни в казарме только и разговоров было о том, как родина ценит их суровую службу в Арктике с ее полугодовой ночью и ураганными ветрами. Кто еще в армии носит форму из «чеша», разве что кремлевские солдаты. Но эти разговоры скоро стали вспоминаться как мечтания карася-идеалиста. Потому что прозвучала однажды команда: «чеша» сдать.


- Почему?
- Потому что не положено.
- Как так? Сперва было положено, а через две недели «не положено».


Старшина роты молчал. Молчал и тогда, когда «чеша» куда-то испарились из каптерки. А вслед за тем отобрали легкие нарядные теплые тулупы, а вместо них выдали вот этот тяжелый спецпошив.


От этого малоприятного воспоминания его отвлекала все та же старушка. Она сказала ему:
- И тем не менее, вы богатый человек.
- Это я-то богатый? - удивился Вадим.- Да я как тот древний мудрец: все свое ношу с собой.


И он ткнул рукой в сторону своего непрезентабельного самодельного чемодана. Подумал, что и чехол с него надо было на ночь снять. Подстелил бы, все теплее бы было.


- Вы даже не знаете, каким богатством вы обладаете, - повторила старушка. - Поверьте, у меня глаз наметанный. А вот и ваше сокровище, - и она кивнула куда-то вглубь аэровокзала.


Он повернул голову по указанному бабушкой направлению. К ним легкой походкой, свежая, будто отоспалась, как следует в своем доме, шла Рита.

Когда они безо всякого удовольствия, словно по обязанности, перекусили в том же буфете, но у другой буфетчицы, на какое-то время затворились хляби небесные. Стало много светлее. Он предложил ей прокатиться по городу. Она смутилась:
- Это же дорого.


Но он ответил, чтобы она не волновалась. На привокзальной площади стояла целая колонна такси. Водители скучковались и вели свой треп. Они, тем не менее, сразу заметили клиентов - первых с самого рассвета, но как принято, молча уступили их тому, кто был среди них первоочередным - невысокому круглолицему парню лет тридцати.


- Вам куда? - спросил таксист, включая счетчик.
- В сторону правительственных дач, - загадочно ответил Вадим.


И увидев в зеркальце над головой таксиста его круглое лицо со слегка округлившимися глазами, кивнул:
- Поехали.


Он и сам не мог сказать себе, что это за правительственные дачи такие. Но к этому его подвигло простое рассуждение. Раз Хабаровск - краевой центр, то где-то за городом, в хорошем зеленом месте, должны быть казенные дачи больших местных начальников и их высоких московских гостей. Значит, в таком месте дорога почти пустая, и ему никто не помешает.


- Вы имеете в виду крайкомовские дачи? - уточнил таксист, когда вывернул машину на длинную оживленную улицу.
- Конечно, - подтвердил Вадим.


А сам решительно и крепко обнял Риту одной рукой. Она вся напряглась, слегка попыталась ослабить его хватку. Он вскоре почувствовал, как гулко колотится ее сердце, каким глубоким, взволнованным стало ее дыхание. Оба совершенно не обращали внимания на то, что происходит за окнами теплого и сухого салона такси.


Свернув перед площадью над Амуром в центре города, такси неслось по бесконечно длинной улице, параллельной, как успел заметить Вадим, великой реке, Амуру-батюшке. Со встречными машинами их такси обменивалось щедрыми брызгами грязноватой воды. Так они мчались под дождем при вспышках молнии довольно долго.


Вадим выглянул в окошко салона, одно и другое. Кажется то, что надо. Слева и справа сплошная стена леса, на бетонной полосе - пусто Он сказал таксисту:
- По-моему, у тебя клапаны стучат, нет?


А сам стал ловить в зеркальце понимающий взгляд водителя. Но взгляд этот показался скорее удивленным. Тогда он подмигнул таксисту. И этого подмигивания хватило, чтобы таксист все понял. Он слегка вздохнул, взял лежавший на спинке сиденья старый прорезиненный плащ, еще раз вздохнул и сказал тихо:
- Пойду посмотрю, что там с клапанами.


Пассажиру на какое-то время стало жалко таксиста. Тем более, что именно в тот момент, когда он так недвусмысленно попросил водителя оставить его с девушкой наедине, ливень обрушился на землю с утроенной силой. Такого Вадим еще не видел, хотя после двух лет службы в Арктике считал, что его трудно удивить каким-то ливневым потоком. А поток этот двигался стена за стеной с коротким, неуловимым без секундомера, интервалом.


Таксист между тем склонился в три погибели за высоким придорожным кустом, укрывшись своим старым плащом. И стал терпеливо ждать.


Все произошло очень быстро. Торопливо, неумелыми руками он снял с нее только самое необходимое. Девушка почти не сопротивлялась.


В аэропорту он щедро вознаградил таксиста. Во всяком случае, отдал ему не меньше, чем сам зарабатывал за день каторжным двенадцатичасовым трудом в качестве грузчика арктическом морском порту. Им, группе дембелей, предложили поработать, когда они маялись из-за безделья в ожидании речного теплохода «Механик Кулибин», который должен был вывезти их поближе к большой земле.


Ошалевший таксист не смог совладать с охватившим его восторгом. Едва пассажиры покинули салон его такси, он поспешил присоединиться к своим менее удачливым коллегам, которым не удалось сегодня сделать ни одной поездки, и похвастался стопкой мятых дензнаков. Таксисты дружно перевели взгляд с чаевых коллеги на того, кто их отвалил.


А пассажир поплелся за девушкой к зданию аэровокзала. Но через десяток шагов согнулся пополам и его стошнило. И он подумал: отчего это? Может, в буфете аэровокзала накормили какой-то гадостью? Или укачало в такси? А может, так бывает, когда первый раз обладаешь женщиной? И еще он подумал, что этот свой последний вопрос-предположение он не рискнет задать опытному мужчине. Хватит с него, один раз при всей роте так прокололся.


В их постоянно заносимой по самую макушку снегом, продуваемой всеми арктическими ветрами казарме вечернее время перед сном было самым любимым временем. Разговор начинался и заканчивался всегда одной темой - женщинами.


Как-то солдаты стали выяснять, кто из них имел женщину? Таких в роте нашлось три человека. Не зная, зачем он это делает, Вадим назвался четвертым. Ему позавидовали и поверили. Но как-то в разговоре, перед тем, как погасить на ночь свет в казарме, сержант Ким, чье место на двухъярусной койке было прямо под Вадимом, женатый человек, вдруг сказал:
- Вы, молодежь, когда женитесь, сильно женой не увлекайтесь. Дело это, конечно, приятное, что и говорить. Но как один раз кончишь, так на три дня свою жизнь сократил.
- А зачем кончать? Лучше без этого обойтись, - с детской непосредственностью предложил Вадим.


Ким подумал, что ослышался. А когда Вадим сказал то же самое, рота дружно ржала.


Ближе к вечеру тайфун решил пойти погулять по просторам Поднебесной. Вследствие чего взревели моторы самолетов - экипажам, которым не меньше, чем пассажирам, надоело ждать у моря погоды. Получив благословение диспетчерской службы, пилоты один за другим поднимали свои машины в воздух.


Вадим проводил Риту до двери спецконтроля. Они почти ни о чем не говорили. Так, обменялись короткими фразами. Перед тем, как им расстаться, он взял ее ладошку и поднес к губам. Она остановила на нем долгий, внимательный взгляд, словно ожидая услышать какие-то важные слова. Но он молча повернулся и тут же растворился в людской сутолоке.


Прошло семь лет. Все это время он ходил в моря на рыболовецких судах. Начинал радистом, скоро стал начальником радиостанции. Его ценили и уважали начальники и рыбаки - за знание своего дела, за то, что был надежным человеком, который всегда поймет и поможет. Правда, кое-кому не нравилось, что он из редкой породы непьющих. Хотя нельзя сказать, что он не пил совсем: просто он знал свою норму и почти никогда ее не превышал. Когда приятели приставали: давай еще немного, он отвечал:
- Мужики, у каждого из нас есть свои недостатки. Вот и считайте, что это мой недостаток: душа меру знает.


Если это не помогало, он говорил:
- Не забывайте, что мои далекие предки жили далеко отсюда: на Земле Обетованной, текущей медом и молоком. Заметьте: медом и молоком. И все это можно было потреблять совершенно бесплатно. Так Богу было угодно. Ну а поскольку они, эти мои далекие предки, не употребляли крепкие напитки, у меня нет иммунитета против алкоголя. Кто из вас не сможет выпить за раз стакан водки? Все могут? А я не смогу - для меня это перебор.


Одно время он был женат. Его лав стори выглядела так. Он пришел по вызову в отдел кадров. Знал, о чем будет разговор. Предложат работу на новом БМРТ - это почти год непрерывного плавания в южных морях. Желающих попасть в состав этой экспедиции - море. Потому что хоть и условия трудные, зато заработок - что надо. Деньги для него были, конечно, важны. Но только не самоцелью. Ему крепко врезались в память слова мудрого еврея, профессора из Хабаровска:
- Молодой человек, пока вы молоды, гонитесь не за деньгами, а за образованием. Деньги вас потом сами найдут.


Профессор был не только эрудитом, но и настоящим полиглотом. Когда Вадим узнал об этом, он спросил профессора: сколько языков тот знает? И получил ответ:
- Не знаю, не считал. Наверное, девятнадцать или двадцать.
- А какой-нибудь редкий язык знаете?
- Редкий? Иврит, например.


Профессора приглашали на работу в Москву, в один из ведущих академических институтов страны. Но в качестве жилья могли предложить только комнату. Если семья там еще с грехом пополам смогла бы разместиться, то куда девать книги? Их собирали всю жизнь его отец и дед, тоже, кстати, профессора.


С полиглотом Вадим познакомился на Шаморе. Эта красивейшая бухта как магнитом притягивала к себе в купальный сезон многие тысячи жителей Владивостока и отдыхающих из всех регионов Дальнего Востока.


Хабаровский гость оказался другом его знакомого, профессора юридического факультета Дальневосточного университета, известного адвоката, у которого были еврейские имя и отчество и украинская фамилия. Впрочем, в ней отчетливо слышны еврейские корни. В молодые годы друзья приехали посмотреть, что же это за чудо такое: Дальний Восток? Но здесь они оба влюбились: и не только в красоты местной природы, но и во вполне конкретных представительниц прекрасного пола. Да так и осели.


Ну а слова, сказанные полиглотом Вадиму, стали для молодого пахаря моря символом веры. Их он всегда вспоминал, когда с учебой была запарка.


В вестибюле управления навстречу ему шла изящная, коротко стриженая блондинка. Ее серо-голубые глаза были полны слез. Он придержал ее за руку, спросил коротко:
- Что случилось?


Блондинка вспыхнула, поспешно отдернула руку, громко сказала:
- Отстань, какое твое дело?


«Может, она и права? Мало ли какие проблемы могут быть у человека», - подумал он, но кто-то другой в нем вдруг сказал блондинке слегка насмешливо:
- Вот мы уже и перешли на ты.


Он представился и продолжил:
- А теперь прошу Вас, модемуазель, все же рассказать мне, чем вызваны эти слезы. Если только, конечно, речь не идет о чем-то интимном. Тогда уже я буду думать, чем вам можно помочь.


Он решил было предложить ей посидеть, поговорить в расположенном поблизости скверике, но вовремя вспомнил, что тогда снова придется входить в управление, а это значило, что «пути не будет». Как почти все, чья работа связана с морем, он был суеверен.


Они стояли у широкого окна вестибюля.


Она смотрела на него и думала, что от него веет силой и надежностью. По опыту ей было известно, что так свободно, непринужденно держат себя или начальники, или те, кого начальство очень уважает. И может, даже немного побаивается.


Он слушал ее рассказ и думал, что ей лет двадцать пять-двадцать шесть, и она из тех женщин, которые обычно нравятся мужчинам. В эту оценку он не вкладывал никакого негативного смысла.


Между тем она рассказывала, что работала до недавнего времени на одной из плавбаз. Но пришлось уйти, потому что жена капитана-директора ее приревновала к своему мужу и жаловалась, куда только можно себе представить, что она якобы пытается разбить семью. Пришла вот сюда, в управление, думала, примут на роботу, но грязная сплетня дошла и сюда.


В это время в вестибюль вошел Олег Звягинцев, капитан-директор плавбазы «Бухта Сидими», несмотря на свою относительную молодость представленный к званию героя соцтруда. Одного взгляда на него Вадиму было достаточно для того, чтобы понять: кадровик пригласил его с подачи Олега. Слишком много времени они провели вместе за прошедшие годы. Много помощи оказал Вадим студенту-заочнику Звягинцеву, получающему второе высшее образование, особенно в изучении английского языка.


Олег понял, что его раскусили. Потому что спросил:
- Меня ждешь?
- А то кого же?
- Но, я вижу, время зря не теряешь.
- Олег, ты бы со мной сперва переговорил. Ты же знаешь, я на такой большой срок уйти пока не готов. Причина тебе известна: я не могу надолго прерывать учебу. Вот закончу институт - сам буду Вас просить об этом, Олег Павлович.
- А ты представь, сколько после рейса у тебя отгулов наберется. Сдашь все свои хвосты и даже опередишь немного своих однокурсников. Первый раз, что ли?
- А ты сам не знаешь, как после длительного перерыва трудно втягиваться в учебный процесс? Да, извини, разреши тебя познакомить с этой красивой девушкой. Она, наверное, будет рада работать на твоей плавбазе.
- С удовольствием, - показала красивые белые зубки в ослепительной улыбке блондинка.


Но Олег ответил довольно сухо:
- Извините, на плавбазе, насколько я знаю, все должности уже заняты, впрочем, что-нибудь придумаем.


- Как я тебе благодарна, - шептала она ему в тот же вечер, жарко к нему прижимаясь. - Мне предложили на другую плавбазу, на разделку рыбы, но я попросилась, чтобы оставили на берегу.


Она приподняла голову от подушки, заглянула ему в глаза и проговорила, как маленькому, слегка надавив пальчиком кончик его носа:
- Потому что не могу оставить тебя одного в городе, где слишком много женшин, хороших, как я, и разных.


Он тогда жил в коммуналке на шесть семей, со всеми удобствами и даже с телефоном. Хозяин комнаты, его приятель, находился в морях, и он чувствовал себя здесь, как у себя дома. Хотя если уж быть точным, то своего дома у него не было с тех пор, как его призвали на службу.


Утром после завтрака они вместе вышли из дома. Сходили в кино, после чего расстались. Ему нужно было зайти в институтскую библиотеку. Милая библиотекарша Тина давно вздыхает по нему. И обязательно подбирает все книги, которые он заказывает.


Вечером, когда он старательно прорубал дорогу среди формул и определений учебника, кто-то постучал в дверь. Пришла блондинка, да так и осталась. Ничего от него не требуя и ничего не предлагая сама. Его такая жизнь устраивала хотя бы потому, что в его холостяцком жилье появились уют и своевременный обед. А это не так уж мало значит для человека, большую часть года проводящего в морях и лишенного женского внимания.


Потом ей стало скучно с ним. Нет бы им по ресторанам, по веселым компаниям ходить. Жизнь такая короткая, не заметишь, как старость подойдет. А он все за книжками, все норовит вечером сбегать послушать лекции в своей «Рыбке», как называют Дальрыбвтуз.


Она не раз закатывала скандалы. При этом иногда кричала:
- Я тебе даже ни разу не изменила до сих пор.


«Великая жертва», - ухмылялся он и спокойно отвечал:
- Не нравится, уходи. Я тебя не держу.


Но она эти слова будто и не слышала. И не уходила.


Однажды она его удивила. Ласкаясь, попросила разрешения навестить подругу. Обычно она уходила куда хотела и когда хотела. Вечером, хоть и поздно, всегда возвращалась домой. Он согласился тем более охотно, что в институте была в тот вечер лекция, посетить которую он считал просто необходимым. Она вернулась поздней ночью, пьяная, пахнущая табаком. Сказала, что был небольшой девичник.


Он сперва призадумался, а потом сказал себе:
- Ну и что из того, что несет табаком? Сейчас женщины курят не меньше, чем мужчины.


В один из вечеров он вернулся с занятий. Ее дома не оказалось. Вадим решил подождать ее у подьезда, тем более что погода стояла уже по-весеннему теплая. Легкий ветерок с моря напомнил ему, что отгулы закончились и скоро снова пора уходить в рейс. Вспомнилась вдруг девушка, с которой он пережил когда-то незабываемое приключение в аэропорту Хабаровска. Как жаль, что он забыл взять у нее координаты. Впрочем, что теперь жалеть, все былое быльем поросло. Небось, давно замужем, родила как минимум двоих детей, а про него, Вадима, давно забыла.


Эти его раздумья прервало затормозившее рядом такси. Он сразу узнал свою сожительницу. Прежде чем выйти из машины, она торопливо обняла и поцеловала какого-то мужчину. А дома с криком доказывала, что ему померещилось, никого, кроме нее и водителя, в такси не было. А вечер она провела у Машки, своей единственной подруги.


Он и теперь нашел для себя аргумент в ее оправдание.


- Помнишь, - сказал он себе, - сколько раз ты ждал девушку на оговоренном месте, в условный час. Если она вовремя не появлялась, то тебе и в самом деле она мерещилась во всех, кто к тебе приближался, вплоть до мужчин.


И пытался даже пошутить над собой:
- Это у тебя «аксиома зрения», как говорил Илья Петрович Сожатых в «Угрюм-реке» Шишкова.


Это была одна из самых его любимых книг. Она всегда была с ним в рейсах, и он мог цитировать из нее целые страницы.


Спустя какое-то время Вадим собрался навестить старика-пасечника, постоянно жившего с женой на пасеке. Хозяин комнаты, которую занимал Вадим, приходился им единственным внуком. Надо было помочь старикам по хозяйству. Тем более, что работы там непочатый край. Он предложил ей сьездить вместе. Это было тем более возможно, что к выходным дням присоединились праздничные дни. Она отказалась, обьяснив, что чувствует себя неважно, да и дел накопилось по дому немало.


Через три дня к вечеру он возвратился. Ему удалось уговорить на поездку с ним двух своих приятелей, откровенно маявшихся своим бездельем на берегу. Они загорелись сразу, как только Вадим сказал, что медовухи они там выпьют ровно столько, сколько смогут.


Возвратились тоже не с пустыми руками. Вадим привез трехлитровую банку меда, банку сметаны, картошку. Больше, как не настаивала хозяйка, он не взял. А его приятели попросили, если только можно, с собой так понравившейся им медовухи.


Едва они поужинали, он стал разбирать кровать. Никогда этого не делал, постель разбирала и убирала всегда она. Но сегодня было очень «уж замуж невтерпеж», как она, смеясь, часто говорила. И вдруг между деревянной спинкой дивана и матрасом он обнаружил… использованный презерватив.


- А это что? Иди-ка сюда!


Она выглянула из кухни, слегка побледнела, взяла себя в руки и сказала спокойно:
- Так это Машке негде было уединиться со своим кавалером. Неужели ты мог подумать, что это я приводила сюда кого-то?


Она попыталась обнять его, но он уклонился. Подумал, что у него нет никаких доказательств ее измены. Тут как в американских фильмах: «Твое слово против моего слова». Если и в самом деле гуляет, то рано или поздно попадется - Бог шельму метит.


Как почти каждый мужчина, он наивно верил, что наставить рога могут кому угодно, но только не ему. Поэтому, когда она сообщила ему, что беременна, он ответил, что как только он сдаст летнюю сессию, они распишутся.


Когда судно пришло в порт, среди встречавших была и его жена с младенцем в коляске. Он был безмерно счастлив. Сам купал, пеленал сына, с широкой улыбкой катал детскую коляску по улицам города, принимал поздравления от знакомых с прибавлением семейства.


В то утро они вышли из дома все вместе. Она собиралась отвести ребенка к няне и сьездить к знакомой косметичке. Он при содействии методиста факультета договорился с преподавателем, что тот примет у него экзамен досрочно - одновременно с группой студентов дневного отделения.


Экзамен он сдал легко. Преподаватель даже сказал студентам-дневникам:
- Вот видите, как надо учиться. У всех у вас до сих пор висят хвосты. А ведь единственное, что от вас требуют дома и на факультете - это своевременная и желательно хорошая успеваемость. Перед вами такой же студент, но только заочник. А это значит, что он месяцы проводит в морях, где ему не до учебы. И тем не менее, вы пришли, чтобы ликвидировать хвосты, а этот студент - чтобы сдать экзамен досрочно.


После экзамена он решил прогуляться по набережной. Но вдруг с удивлением обнаружил, что какая-то тайная сила неудержимо потащила его домой.


- Иди немедленно - это очень важно, - словно морзянка стучало у него в голове.


Тот же невидимый некто стал кружить его по комнате, как бы в поиске спрятанной вещи: такое он однажды видел во время выступления Вольфа Мессинга. Так он топтался по комнате, пока не подошел к постели. Поднял подушку и обнаружил письмо. Жена написала его своей подружке Машке, вышедшей недавно замуж и уехавшей на Сахалин.


Вадим никогда не вскрывал адресованные жене письма, не касался ее личных вещей. Если она иногда просила подать ей какую-нибудь вещицу из ее сумочки, он нес ей эту сумочку и говорил:
- Возьми сама.


Вадим вскрыл письмо. «Дорогая Машка! Я, конечно, очень рада, что ты своего добилась, вышла замуж так, как хотела. Чего обо мне не скажешь. Нет, он не плохой по сравнению с другими многими мужчинами. Все деньги отдает буквально до копейки. Но какие это деньги, разве на такие я рассчитывала? До сих пор переживаю, что моим не стал тот, которого я так завлекала, - капитан-директор, дважды Герой соцтруда. Все сделала правильно, а вот то, что его жена поднимет такой скандал, никак не ожидала. Получилось, как в том анекдоте: чем жена удерживает мужа? Итальянка грацией, а русская парторганизацией. Жаль, что тебя нет рядом. Мы бы с тобой еще навели шороху. Я сейчас встречаюсь с двумя любовниками, но все равно, как там поется: «Покоя нет моей измученной душе».


Вадим вечерами больше молчит, совсем обалдел, учится сразу в двух вузах. От книги его может оторвать только ребенок. Его он любит безумно. Глупыш не знает, что мальчик не от него.


Последние слова он воспринял как удар обухом по голове. И когда он находился в прострации, зазвонил телефон. Кто-то из соседей постучал в его дверь. С письмом в руке он подошел к аппарату. Звонил Звягинцев. Спросил, как продвигается работа над дипломным проектом. Выслушав краткий ответ, перешел к главному:
- Я тут встречался кое с кем в управлении Рефрижераторного флота и в разговоре выяснилось, что им нужен человек на руководящую работу. Какую именно - они тебе скажут. Думаю, ты согласишься с тем, что тебе предложат. Хотя, если честно, то мне совсем не хочется с тобой расстаться окончательно, но в то же время считаю, что тебе пора начинать свое большое плаванье.
- Олег, большое спасибо за такое внимание и доверие. Но, прости, мне сейчас не до того. У меня тут такое…
- Что случилось?


Прикрыв трубку ладонью и понизив голос, Вадим рассказал, как его семейный корабль получил неустраняемую пробоину.


После короткой паузы Звягинцев сказал:
- Я считаю, что ты ни в коем случае не должен отдавать ей письмо. Оно будет иметь решающее значение, если ты подашь на развод. И еще, дело давнее, теперь я могу тебе рассказать. Ты помнишь, как попросил меня взять ее на плавбазу? Конечно, ей бы там место нашлось. Но я был наслышан о том, как некая красавица очень уж активно добивалась, как говорится, руки и сердца некоего моего широко известного коллеги. Но вынуждена была по-тихому уволиться. Когда я помог ей с работой на берегу, она неоднократно меня подстеригала, все намекала, что хочет отблагодарить за эту помощь.


- Что же ты отказался? Она тогда не была моей женой, - нашел в себе силы пошутить Вадим.


Олег Павлович засмеялся:
- Если я буду принимать каждое предложение, то что останется моей Марине?


Спустя пять минут дверь широко распахнулась и жена почти вбежала в комнату. И сразу же к подушке. Не обнаружив под ней письма, взвизгнула:
- Отдай!!!
- Что отдать, я у тебя разве что-нибудь брал?
- Сам знаешь, что. Отдай письмо.
- Сначала я его покажу судье. У него и заберешь.


Когда она накричалась, наплакалась и немного успокоилась, он спросил спокойно:
- А почему ты не пошла к своей косметичке?


Она ответила, что была у своего постоянного мастера, но только села в кресло, как вспомнила о неотправленном письме. И ощутила из-за этого острую тревогу.


Он купил ей билет до Беллорусии, дал приличную сумму и разрешил взять из комнаты все, что она хочет.


После нескольких ненастных дней сегодня с утра город сиял от солнечного света. Сидеть в такую благодать одному в комнате, в которую почти не заглядывало дневное светило, было бы глупо. Он решил прогуляться по городу. Защита его дипломного проекта была назначена на пятнадцать ноль-ноль.


У билетной кассы кинотеатра «Уссури» стояла большая очередь: демонстрировался какой-то американский фильм - редкий гость на советских экранах тех лет. Над окошком кассы черные буквы на серо-голубом фоне: «Плавсостав обслуживается вне очереди». Поскольку спешить ему было некуда, он не воспользовался своей льготой. Очередь двигалась медленно, и он решил намного походить поблизости, размяться. Слишком много в последнее время он корпел над своим дипломным проектом. Предварительный отзыв оппонента гласил, что главным достоинством работы он считает ее новизну и возможность практического использования.


Продавщица мороженого задержала взгляд на крепком молодом человеке, судя по одежде и обуви, моремане. Жаль, что она несколько старовата.


- Молодой человек, - обратилась она к моряку, - купите мороженое. Последнее осталось.
- Ну раз последнее, то давайте, - улыбнулся он. Его улыбку она восприняла как возможность хоть поговорить с этим привлекательным мужчиной.
- Мама, купи мороженого, - попросил рядом мальчик.
- А нету больше, вот гражданин последнее взял, - пропела злорадно продавщица. Она перед этим увидела маму мальчика и подумала, что сравнение с ней будет не в ее, продавщицы, пользу.
- Возьми, малыш, - сказал Вадим и протянул ребенку холодное лакомство.


С улыбкой вспомнил, как однажды какой-то пьяный мореман на этом же месте раздавал детям не только рубли, но и дефицитнейшие боны. На них в специальных магазинах можно было купить такие товары, которых большинство совграждан просто в глазах не видели. При этом щедрый даритель приговаривал:
- На, на, на, может, и мой где-то здесь.


Вадим задержал взгляд на ребенке, радовался тому, как с нескрываемым удовольствием ребенок разворачивает бумажную обертку мороженого.


Что-то кольнуло внутри. Эти каре-зеленые глаза, две родинки под левым ухом, эта темно-курчавая голова - где он раньше все это видел? И вдруг из глубин сознания всплыло. По утрам, когда он просыпался, он сразу бежал в самую большую комнату в их доме. Там стояло большое зеркало, и с его помощью он пытался узнать, насколько он вырос за минувшую ночь. А еще ребенок словно сошел с тех снимков, на которых Вадим был запечатлен в таком же возрасте.


- Рита, ты? Вот так встреча! Как живешь? Замужем?


Она покачала головой.
- А ребенок откуда? - совсем глупо спросил он, растерянный от неловкости этой встречи. И тут же извинился.


- А то ты не знаешь…
- Прости. Как зовут сына?


Он хотел сказать «моего сына», «нашего сына», но во-время удержался.


- Так же как и его отца.
- Можно, я скажу ему, кто я?
- Ни в коем случае. Тем более, он знает, где его отец. Сынок, а где наш папа?
- Наш папа находится в дальнем плавании. Он выполняет особое задание родины.


Вадим и Рита продолжили разговор:
- Извини за не совсем тактичный вопрос. Почему ты не выходила замуж? Или хорошие женихи не находились?
- Женихи находились, только отца моему сыну я не встретила.


Он чуть не забыл, что у него сегодня защита. Едва успел сбегать домой, взять все необходимое. Рита и сын (его сын!) сидели в зале среди тех, у кого сегодня был столь знаменательный день, а также среди их друзей и близких.


Банкет по случаю окончания «Рыбки» проходил в ресторане морвокзала. Было шумно, легко и весело. По просьбе однокурсников он вышел на эстрадную площадку, взял из рук солиста оркестра микрофон и исполнил, к восторгу своих приятелей, модный в то время шлягер.


Ему казалось, что с него свалилась какая-то безумная ноша. Нередко он видел один и тот же сон: он лежит недвижный и знает, что его удерживает всемирное тяготение. Сейчас, на банкете, рядом с Ритой, этот закон не действовал.


- Рита, - наклонился он к самому ее уху. - Я очень хотел бы сейчас вернуться в Хабаровський аэропорт, который не работал из-за циклона.
- А зачем? - без всякого интереса отозвалась она.
- Я бы не совершил той ошибки.
- Никакой ошибки ты не совершал.


Он взял ее ладошку и поднес к лицу. Она была миниатюрной и вместе с тем крепкой и шершавой. Немного не такой, как тогда, в аэропорту, при их прощании, когда она уходила на посадку на свой рейс.


Банкет был в самом разгаре, но им пришлось уйти: Рита оставила Вадика на попечение соседки, а та завтра первой электричкой собралась ехать на дачу.


Они долго шли по центральной улице ночного города, почти в самый ее конец. Там в длинном одноэтажном доме из красного кирпича, построенном, скорее всего, в самом начале заложения города, у Риты была крохотная комнатка. До заселения это была какая-то кладовка. А что еще можно предположить при виде этих восьми квадратных метров без окон? Даже днем здесь без электрической лампочки было непроглядно темно. Зато вход был отдельный. Конечно, если бы здесь жил мужчина, он бы давно прорубил окно на Ленинскую улицу, или Светланскую, как она называлась до революции.


- Рита, - сказал Вадим, когда немного освоился в каморке, - я думаю, что должен исправить свою ошибку. Давай поженимся.
- Ты бы, дорогой, лучше спросил, как я жила все эти годы. Одна, в чужом городе, беременная, а потом с маленьким ребенком на руках, без жилья и помощи.
- Прости, если бы я знал.


И чтобы перевести разговор на другую тему, спросил:
- Ты что, родителей совсем не помнишь?
- Помню, но очень неотчетливо.
- Что с ними случилось?
- А что случилось с теми евреями, которые не успели эвакуироваться? Папа считал, что ничего страшного произойти не может. Во всяком случае, самое страшное, как он говорил, мы пережили. Он имел в виду двух своих старших братьев, которых в тридцать седьмом году арестовали как врагов народа. И о них с тех пор ни слуху, ни духу. А папу и дедушку без конца вызывали на допросы, требовали дать обвиняющие показания. Но главное, почему мы не уехали: папа не мог бросить своих больных, ведь они на него надеялись, как на Бога. Так мы оказались в оккупации. Дальше было, как, наверное, повсеместно на оккупированной территории: самыми заметными стали те, кто еще недавно предпочитал оставаться в тени.


Были составлены списки проживавших в городе евреев, и каждую ночь часть этих людей исчезала бесследно.


За несколько часов до того, как родителей забрали полицаи, к нам поздним вечером постучала женщина, маленькую дочь которой мой папа когда-то вытащил с того света. Он ведь был знаменитый врач. Эта ее дочь выросла, закончила педагогический институт и перед войной ее направили куда-то работать в школу. Там она вышла замуж, а в начале войны попыталась эвакуироваться. Эшелон попал под бомбежку, и ее дочка, моя ровесница, погибла. А ее метрика осталась. Так я стала Катериной Корниенко. И оставалась ею до шестнадцати лет. Обе женщины относились ко мне, как к родной. Но когда подошло время получать паспорт, я попросила их не обижаться на меня за то, что хочу взять фамилию, имя, отчество и национальность, которые являются моими настоящими. Они меня поняли и даже одобрили мое решение. Я считала себя обязанной сделать все, чтобы наша древняя фамилия продолжала жить. Из мужчин, которые могли ее продолжить, не осталось никого, и, выходило, что все теперь зависело от меня. Тебя не удивляет, что я сказала; моя фамилия древняя? Русские гордятся тем, что принадлежат к таким родам, как, например, Раевские, Долгоруковы, Оболенские, Голицыны. А разве мой род Тейтельбольмов менее древний? Если хочешь знать, под этой фамилией записан мой сын. Я так хотела мальчика, так молила Бога об этом, и вот у меня получилось… с твоей помощью. А ты думал, почему я тебе так сразу уступила, тебе, моему первому мужчине, которого я знала всего несколько часов? Для меня достаточно было того, что ты тоже принадлежишь к тому же древнему народу, что и я.
- Так я у тебя был первый?
- А ты этого даже не заметил?
- Ну, если помнишь, все произошло в авральном порядке. К тому же это была первая строка в моем «послужном» списке.


Он заметил, что сморозил глупость, и пока думал, как ее сгладить, в своей кроватке стал ворочаться с боку на бок и звать маму их ребенок. И когда она вернулась на свое место, он извинился и, чтобы разрядить возникшую между ними напряженность, поинтересовался:
- А тебе не кажется, что ты тогда, в такси, поступила опрометчиво? Тем, что уступила? Ведь ты была такой юной, и у тебя вся жизнь была впереди.
- Если жить одним рассудком, притом холодным рассудком, без страсти, без огня, без необъяснимых импульсивных поступков, жизнь, мне кажется, станет такой пресной.


Он не стал дискутировать на одну из вечных тем. Спросил:
- А как ты оказалась во Владивостоке?
- Отыскалась родственница, пригласила к себе. Я и приехала. Но ее отдельно жившие сын и дочь встретили меня в штыки. Они мне прямо заявили, что я молодая, да ранняя, авантюристка, которая приехала, чтобы захватить чужую квартиру. Собралась поступать в медицинский институт во Владивостоке, но мне кто-то сказал, что в Хабаровском меде конкурс поменьше и к тому же среди экзаменаторов много евреев. А я как раз у еврея недобрала решающий балл. Хотя и сегодня, столько лет спустя, уверенна, что он необьективно оценил мой ответ.
- А дальше что?
- Вернулась во Владивосток. Чтобы получить этот чулан, пошла работать в онкологию санитаркой. Когда Вадик немного подрос, стала учиться вечерами на медсестру. В следующем году заканчиваю.


Он густо покраснел. И не только потому, что из-за него ей пришлось столько выстрадать. Рядом с ее длинным допотопным одноэтажным домом, с ее каморкой без окна, стоял новый дом, многоэтажный. И там не было чуланов без окон, которые использовались под жилье. В одну из квартир этого дома он долгое время ходил, когда хотел, когда других вариантов не было…


Когда они подали заявление в ЗАГС, Вадим сказал Рите:
- У нас всего один сын, а должно быть четыре.
- Что мы с ними делать будем? И где нам жить?
- Это не твоя забота. Ты только рожай мне сыновей, потому что дочки не в счет.
- Хорошо, - согласилась она, - но при одном условии.
- Каком?
- Хочу, чтобы Вадик оставался на моей фамилии.
- Хорошо. Но тоже при одном условии.
- Каком?
- Что ты возьмешь мою фамилию.
- А по чему ты хочешь иметь именно четырех мальчиков?
- Потому что сам рос в такой семье. Большая семья - обычно дружная семья. Вот и мне хочется иметь свою такую. Или ты что-то имеешь против?


Два года они жили на съемной квартире. Ее хозяйка - разбитная буфетчица с морского торгового пароходства, почти непрерывно находилась в морях, а когда на какое-то время была на берегу, то сразу уезжала к маме, жившей в Сад-городе, ближнем пригороде Владивостока. Когда родились двойняшки, Вадиму предложили подать заявление на вступление в жилищный кооператив.


На предварительном заседании комиссии, обсуждавшей кандидатуры будущих членов жилищного кооператива, один из членов комиссии сказал:
- А этому претенденту я предлагаю отказать. Есть люди, работающие в обьединении дольше. И вообще…


Он не стал продолжать, но все и так поняли, что он хотел сказать. Еще с первых месяцев работы на рыбодобыче наш герой стал печататься сначала в ведомственной многотиражке, а потом и в краевой газете. Были среди его публикаций сообщения о победах на трудовом фронте - куда же без этого? Но часто многим начальникам доставалось в его разно-жанровых материалах - острых и одновременно безупречных с точки зрения аргументации. А неделей раньше этого заседания жилищной комиссии в «Правде» вышла статья за подписями Вадима и собкора главной партийной газеты. В ней шла речь о немалых убытках из-за вопиющих нарушений технологии лова и переработки рыбы и морепродуктов, указывались крупные неиспользуемые возможности повышения эффективности отрасли.


- Что «вообще?» - вопросил другой член комиссии, занимавший в обьединении более высокую должность. - «Вообще» это ты дождешься, когда он шарахнет по твоей бараньей башке фельетоном. А рикошетом, того и гляди, и нам достанется.
- За что? - деланно удивился обладатель «бараньей башки». Но видно было, что он не на шутку струсил.
- Как говорил товарищ Сталин: был бы человек, а статья найдется, - попытался кто-то свести возникшую напряженность к шутке. Но его не поддержали. Каждому из сидящих в зале было прекрасно известно, что бюро крайкома партии приняло решение, согласно которому герой фельетона автоматически лишался своей работы. Причем, никакой пресловутой формулировки «в связи с переходом на другую работу», которая вполне могла быть еще более непыльной и хлебной. Трудоустраиваться он должен был сам. Таким образом, он выпадал из номенклатурной обоймы и превращался из боевого патрона в ржавую использованную гильзу от патрона. А раз бюро крайкома что решило, нужен хоть один пример реализации документа на практике. Вот и получается, что любой может стать таким козлом отпущения. В назидание другим.


- Я вам больше скажу, - продолжал тот же более важный начальник. - С ним уже вели беседу о переходе в штат краевой партийной газеты. Причем на должность не литсотрудника, а повыше. Он ответил, что для него это предложение - высокая честь, но ситуация не позволяет дать сейчас положительный ответ. И попросил, чтобы к этому разговору можно было вернуться позднее, а пока он продолжит сотрудничать с газетой внештатно.


И после этой тирады спросил остальных:
- А кто его самый первый друг, знаете?


Поскольку никто не отозвался, довольный своей информированностью, сам же ответил:
- Скрябин. Начинали оба работать в объединении на одном судне. Стали печататься как рабкоры. Потом поступили на заочное отделение факультета журналистики. Правда, к этому времени приятель Скрябина уже учился в Дальрыбвтузе. На днях видел его среди выпускников «Рыбки», они отмечали окончание учебы в ресторане морского вокзала. А скоро наш «любимец» еще и диплом журналиста получит.
- Молодцы ребята, честное слово, - заметил крупный мужчина с седой гривой. Хоть и мне досталось от них не раз, надо признать - за дело, зла я на них не держу. Восхищаюсь их талантом, а еще больше - мужеством. Вот смотрите сами. Скрябин за короткий срок прошел путь от сотрудника отдела информации до первого заместителя редактора краевой партийной газеты. И на этом, скорее всего, не остановится. Потому что редактор часто болеет, не говоря уже, что возраст у него пенсионный. Насколько я знаю, кандидатура на его место не подбирается. Значит, она уже есть.
- Ну, а какое же здесь мужество? - подал голос кто-то.
- А вы знаете, где они ночевали, и нередко, когда возвращались из рейса?
- Где? - вскликнули сразу несколько голосов.
- Если не удавалось получить место в гостинице «Моряк» или перекантоваться до следующего рейса у кого-то из знакомых, то ночевали на вокзалах - морском или железнодорожном. Как самые обыкновенные бомжи. Скрябин - местный, из Шкотовки, из многодетной семьи. Отец погиб на фронте, а его приятель приехал откуда-то с Украины.
- Маланец, судя по фамилии. Представитель моей национальности.
- Товарищи, мы что здесь обсуждаем? - подала голос единственная женщина в комиссии.
- Утвердить трехкомнатную.


Окончание одного за другим двух вузов принесло Вадиму удовлетворение только на какой-то непродолжительный срок. Уже к концу первого (после окончания университета) рейса он ощутил своего рода духовный вакуум. Мозг, привыкший к интенсивной работе, требовал постоянной подпитки в виде информации, которую он перерабатывал и впитывал.


На защите дипломной работы на журфаке его оппонент - заведующий региональным отделением ТАСС, кандидат исторических наук, высоко оценил его работу и заметил, что в ней есть элементы кандидатской диссертации. Предложил заглянуть к нему на работу в ближайшие дни. Когда через два дня они встретились, он посоветовал Вадиму развернуть дипломную работу в диссертацию.


- Николай Андреевич, я до сих пор чувствую себя перед вами неловко за свою небрежность.
- Ты заплатил за нее целым баллом.


А произошло вот что. Он торопился куда-то, вычитывая свою дипломную работу. Ошибки и опечатки исправлял только в первом экземпляре, в двух других решил устранить позже. А потом отдал оппоненту на рецензирование невыправленную копию. Оппонент, проявлял научную добросовестность, сказал в своем выступлении, что анализируемый труд за свое содержание заслуживает высокой оценки, но имеется немало грамматических, пунктуационных и иных ошибок, снижающих общее впечатление от проделанной дипломником работы. Есть огрехи и посерьезнее. Например, на странице такой-то в цитате сказано: «Грядущее торжество капитализма», вместо «коммунизма».


Выслушав все это, члены Государственной комиссии переглянулись, сделали каменные лица и на балл снизили Вадиму оценку.


Если прокомментировать этот случай, то можно сказать, что машинистка, печатавшая дипломную работу Вадима, допустила немало ляпов, но в историческом плане оказалась провидицей.


Вадиму предложили должность редактора многотиражки на плавбазе, занимавшейся ловом и переработкой крабов. Жизнь текла по накатанному пути: грустные проводы - радостные встречи, а между ними - море. Рита тяжело переносила их даже самую короткую разлуку и настаивала, чтобы он нашел работу на берегу.


- Но ты же понимаешь, что тогда я буду приносить тебе намного меньше денег. А семья немаленькая.
- Обойдемся. Зато дети будут видеть отца, а я мужа.
- Но ведь тысячи других семей живут встречами и расставаниями.
- Я не знаю, как живут другие, я говорю только о своей семье.


Так он стал замредактора многотиражки. Вопрос о переходе в краевую газету сам собой отпал после того, как Вадим в одной из своих публикаций задел одного из тех, кто относился к категории неприкасаемых.


Конечно, он мог бы найти себе работу и в рыбной отрасли, и в морском торговом пароходстве, но там он должен находиться на рабочем месте постоянно, от звонка до звонка и быть от кого-то зависимым. Его приглашала своим заместителем бывшая однокурсница - редактор многотиражной газеты крупнейшего предприятия города. Но он знал, какой у нее властный характер.


На его новой работе шеф дорабатывал до скорой пенсии, и все дела лежали на Вадиме. Всем приходившим к нему с вопросами и предложениями сотрудникам редактор говорил:
- Идите к моему заместителю.


А тому эта дополнительная ноша не была в тягость. Потому что он знал отрасль, ее проблемы, в голове держал имена-отчества десятков людей, прекрасно изучивших свое дело, которые охотно печатались в многотиражке. Все это позволяло Вадиму уделять семье больше времени.


По сравнению с тем, что он зарабатывал в море, его нынешняя зарплата была заметно скромнее. Но Рита не жаловалась. Она умело вела семейный бюджет из того, что он приносил. Сама она не работала. Он так настоял, но пообещал, что если она захочет, то пойдет работать, когда дети подрастут.


- Верно говорят, - сказала она как-то, - что лучшие мужья - это евреи.
- Я бы так узко не судил. Я бывал не раз в Китае и знаю, что китайцы тоже мужья неплохие.


На лето семья выезжала на пасеку, куда Вадима пригласил его приятель и куда он потом стал ездить без приглашения, чтобы помочь старикам-пасечникам.


- Чтобы без тебя я делал? - говорил Вадим этому приятелю. - Когда у меня не было никакого жилья и приходилось ночевать, где получится, если ты был в рейсе я жил, как король, в твоей комнатушке. Да и когда ты был дома, я не раз приходил к тебе в ночь-заполночь.
- А что бы без тебя делали мои дед и бабка? Разве я не видел, как ты разрываешься между учебой и пасекой, будто это ты, а не я внук пасечников. Я им плохой помощник. Потому что никакой работы на берегу на дух не переношу. Вот в море - совсем другое дело. Я там и человек совсем другой.


Да, как-то так незаметно получилось, что немалую часть забот по хозяйству пасечника Вадим взял на себя. Сперва из чувства сострадания к ближнему, как ответный шаг за щедрое угощение, за то, что никогда не отпускали его с пустыми рукавами. Было в его отдаче и проявлении интереса сугубо городского жителя к сельскому хозяйству.


А потом это ему понравилось. Проще сказать, он втянулся в это прежде малознакомое ему дело. Но ведь миллионы его соотечественников возятся на своих дачных участках, видя в этом не только возможность лучше питаться (сколько среди них людей более чем состоятельных), но и получая истинное удовольствие от самой работы на даче. И так по всей стране - от благодатной Кубани до северных морей.


Между прочим, в столице Приморья вам не скажут: «Собираюсь поехать за город отдохнуть». А: «Поеду на дачу». Так говорят и те, у кого дачи нет и никогда не будет.


Пасечник, участник трех войн: с Финляндией, Германией и Японией, после смерти жены совсем сдал. Внук забрать его к себе не мог: куда? В крохотную комнату в коммуналке?


А даже если бы была у внука полноценная квартира, двум мужикам, один из которых почти был не способен себя обслуживать, а другой как уже было сказано, «на берегу» ничего делать не хотел, без хорошей хозяйки в доме было бы худо.


Между тем внуку с женщинами катастрофически не везло. Хотя начиналось все, как говорится, не хуже, чем у людей. От родителей досталась трехкомнатная квартира в центре Владивостока, и не какая-нибудь хрущевка, а полнометражная, из кирпича, с видом на залив Петра Великого. Свадьба на сотню гостей в одном из лучших ресторанов Владивостока, море цветов и шампанского, крики «горько», пожелания иметь кучу детей…


Вскоре после свадьбы молодой муж ушел в море. Когда вернулись в родной порт, их судно встречали особенно торжественно. Еще бы. Победители социалистического соревнования предсъездовской вахты на промысле в море. Эту встречу показывали по местному телевидению. Об этом их триумфальном возвращении, одним словом, знал весь Владивосток, но только не его молодая жена. Напрасно он с высокого борта искал горячим взглядом свою любовь. А других рыбаков их экипажа тем временем радостно обнимали жены, дети, подруги. Только он один оказался невостребованным.


С удовольствием прошелся бы до дома пешочком, по родным с детства улицам, но не позволял багаж: свои вещи, ей подарки, дефицитное японское шматье. Он представлял, как она поразит новыми нарядами однокурсниц, сколько будет разговоров по этому поводу. Самый тяжелый груз - крабы, в баночках и в сыром виде. Она, между прочим, так смешно обсасывает крабьи кончики клешней.


Знакомые подбросили его на машине до подьезда, помогли поднести вещи к двери квартиры. Не стал звонить в дверь: все равно ее дома нет, на занятиях в своем институте советской торговли. Его всегда смешило это: ну какая может быть советская торговля, почему нет торговли японской, гонконгской, сингапурской? Он побывал в этих и некоторых других странах, но торговля - она везде была просто торговлей, самым необходимым людям делом и просто выгодным бизнесом.


Своим ключом открыл дверь. Тихо зашел. Сразу споткнулся о лежавшие посреди прихожей чьи-то туфли сорок последнего размера. Из кухни вышел атлетического сложения совсем голый парень:
- Тебе, мужик, что надо?


При разводе жена утверждала, что ничего такого не было. Это просто ее однокурсник зашел к ней, чтобы принять ванну, потому что мыться в душе институтского общежития он брезгует. После развода ему пришлось переехать в двухкомнатную квартиру на Первой речке.


И - пошло. Женился - ушел в море - вернулся - застал - раздел жилья и имущества. Каждый раз его жилье сокращалось, как шагреневая кожа.


Он одумался, то есть, перестал узаконивать свои отношения с женщинами только после того, как у него осталась от некогда полнометражной квартиры эта комнатка в коммуналке, в бараке. Главное ее достоинство было в том, что ее никак уже нельзя было поделить, разве что доплатить огромные деньги. Но дедов внук со времен первой женитьбы резко поумнел: вполне резонно он считал, что деньги, заработанные в море тяжелым многомесячным трудом, лучше прокутить в ресторанах, чем вкладывать в новую квартиру, которую потом придется делить с какой-то очередной смазливой пройдохой.


Когда он с кем-то из приятелей обсуждал свою не заладившуюся семейную жизнь, то говорил:
- И ты заметь: все они допускали одну и ту же ошибку. Я же им говорил: «Да будьте же вы похитрее. Я же не тот муж, который внезапно возвращается из командировки. О нашем прибытии в порт широко оповещается. Ну, приди ты, как все жены моряков и рыбаков, встреть меня с цветами, обними, приласкай. Я же знаю, что ты небезгрешна, понимаю: тяжело женщине ждать мужа много месяцев. И потому нечем таким интересоваться не буду. И даже думать об этом не стану. Иначе можно свихнуться». Так нет, им непременно нужно было знакомить меня с моими дублерами.


Пасечнику становилось все хуже. Они с Ритой решили, что чем мотаться на пасеку и с пасеки, лучше уж совсем перебраться к деду. Тот, как услышал такое предложение, на радостях забыл про хвори, про свою палку-подпорку и как молодой сбегал за медовухой.


От ближайшей дороги до пасеки было километра три. Поэтому нужен был свой транспорт. Дед предложил:
- Давай я куплю как инвалид войны запорожец. Вот только не знаю, с каким управлением: ручным или ножным. У меня что руки, что ноги - одинаково плохо слушаются. А если где можешь купить нормальную автомашину, - бери. Денег у меня хватит.


Сидевший за столом дедов внук сказал:
- У меня сосед продает мотоцикл. Между прочим, вполне на ходу: я на нем несколько раз ездил. Может, посмотришь?


По утрам по дороге на работу Вадим отвозил старшего сына в школу. Она находилась в четырех километрах от пасеки. Во Владивостоке мальчику было достаточно четырех минут, чтобы прийти в свой класс. Со школы он забирал сына в обеденный перерыв. Если что-то не позволяло ему сделать это своевременно, за Вадиком отправлялась Рита. Специально с этой целью она купила велосипед и выучилась на нем ездить.


Они стали как бы хозяевами пасеки. Дед ни во что не вмешивался, был счастлив, что дело всей его жизни в надежных руках. Быстро старел, скоро про пасеку перестал вспоминать, и все пытался в каждый вечер показать Рите и Вадиму свой альбом: каким бравым капитаном-артиллеристом он был.


Дедов внук ничего не требовал. Только время от времени наезжал попить медовухи, с собой увезти. Если не был, конечно, на промысле.


А потом произошло непоправимое.


Однажды появился внук пасечника с компанией гостей. Жарили шашлыки, пили, пели, купались, дурачились. Словом, все, что обычно делают люди, оказавшись на природе. Одной гостье захотелось меда. Но не того, что был предложен всем, а непременно сотового. Хорошо выпивший к этому времени наследник пасеки решил исполнить каприз дамы. Как его не удерживали, говорили, что это опасно, что он ведь совсем не знает, как управляться с ульями, - все это было бесполезно. Вадим в это время разбирал мотоцикл и не участвовал в общем веселье. Как и следовало ожидать, вторжение посторонних, пусть даже будущего хозяина, в их скрытую от кого бы то ни было жизнь пчелами, как в том еврейском анекдоте, как-то сразу не понравилось. Они довольно сильно искусали внука пасечника. Ему говорили, что пока светло, надо выбираться на дорогу, а там ловить попутку - и в медпункт на берегу моря. Приятели готовы были его сопровождать. Но он отказался. Только с наступлением темноты мотоцикл был собран.


Вадим усадил в коляску своего пострадавшего (в очередной раз из-за женщины) приятеля. На заднее сиденье уселся один из гостей. Тот вдруг вспомнил, что вечером к нему придет подруга.


Рита подошла к мужу, поцеловала:
- Мне так не хочется, чтобы ты уехал. Но я понимаю: надо. Смотри, будь осторожен.


Он взял ее ладошку, поднес к губам. Но не поцеловал, а только слегка подул. Затем осторожно притянул к себе и чмокнул в кончик носа. Она знала, что так у него проявится игривое настроение.


Ровно и уверенно ревел мотор его трехколесного друга. Мотоцикл летел на предельно допустимой скорости. Скорее чутьем, чем глазами, Вадим уловил, что темная дорога не пустая. Какие-то пьяные подонки неслись по «чужой» полосе с не включенными фарами. Вылетев на большой скорости из-за поворота, водитель внезапно включил мощный свет. Ослепленный мотоциклист на какое-то мгновение потерял контроль над собой, над дорогой, над своим железным конем. Но и этого мгновения оказалось достаточно, чтобы вместе с мотоциклом их троих унесло в сторону от дороги.


Так и не проснувшийся дедов внук пьяно бормотал:
- Прошу не кантовать. При пожаре выносить в первую очередь.


Его приятель с нервным смехом тормошил мотоциклиста:
- Шеф, хорош отдыхать. Пора по коням.


Рита родила через четыре месяца после гибели мужа. Как по заказу: мальчика и девочку.

.

..

Бывали дни веселые


Писать о тех теперь далеких восьми «веселых» днях я не думал. Но вот сидел вчера за пишущей машинкой, а из телевизора в салоне прозвучала старая незамысловатая песенка, и хоть слышал я ее множество раз, больше первых четырех строк не запомнил:
Бывали дни веселые:
по восемь дней не ел.
Не то, чтоб было нечего,
а просто не хотел.


Вспомнили? Продолжайте петь дальше. Я же хочу сказать, что хоть песенка и незамысловатая, но ее автор человек, несомненно, счастливый. Потому что далеко не каждому дано такое счастье: в течение восьми дней ни разу не почувствовать естественного желания чего-нибудь слегка перекусить. Мне, например, те же 192 (24х8) часа дались ой как тяжко. Особенно первые 72 (24х 3) из них.


Было это в 1954 году, а может, годом раньше. Кто из читателей жил в то время в Днепропетровске, наверное, помнит эту историю. Можно сказать, что она тогда в той или иной мере коснулась практически кажд¬ого жителя города.


На нашем станкостроительном заводе имени верного сталинца товарища Лазаря Моисеевича Кагановича в один совсем не прекрасный день не выдали аванс. Теперь на просторах бывшей нашей Родины чудесной, где мы с вами закалялись в битвах и труде, зарплату не пла¬тят месяцами и даже годами. И это никого не удивляет. Но в те времена, когда усатый вождь только-только отошел в мир иной и повсеместно оставались его жесткие установки, люди были избалованы тем, что получали свою кровную зарплату - хоть и весьма скромную, но своевременно. И вдруг - на отдельно взятом социалистическом предприятии, выпускающем деревообрабатывающие станки, в том числе и на экспорт, возникает такой конфуз. Коллектив завода пришел в возбуждение, но вскоре малость успокоился, потому как узнал, что у соседей из «Красного Профинтерна» дело обстоит аналогичным образом. Выходит, не одним нам плохо без аванса, через день-другой стало известно, что плохо в городе всем работающим - от сталепрокатчиков до кинопрокатчиков. А потом над городом как ветер пронесся слух: «И получки не ждите».


Понятно, что остаться без своих кровно заработанных, тем более длительный период, никто не хотел. Люди на местах стали обращаться к своей администрации:
- Любопытно, - говорят, - поинтересоваться, что же это получается? Платят нам не густо, зато каждый год расценки режут, а нормы выработки повышают. В ответ на такую заботу мы эти новые нормы выполняем и перевыполняем, за что нам тотчас их увеличивают, а расценки режут. Опять же на работу не опаздываем, помним установленный любимый вождем закон, пока что никем не отмененный: за пятиминутное опоздание - срок. Одним словом, мы, рабочий класс, дело знаем туго. Но и вы, начальство, что положено - отдай, не греши. А попутно просим кратко проинформировать, чем вызвана такая канитель и когда она закончится?
- А вы разве не читали об этом в газетах? И по радио ничего не слышали? - гадает встречный вопрос начальство.
- Только говорите по одному. Кто будет отвечать?
- Я, - вызвался седоусый токарь-расточник Петрович. - Я беру на себя смелость заявить, что в официальных источниках информации о причинах невыплаты своевременно аванса в нашем городе ни гу-гу. Я это точно знаю, так как начинаю свой трудовой день с чтения передовой статьи газеты «Правда», а радио у меня в комнате так и вовсе не выключается.
- О, - говорит начальство, - так вы знаете больше нашего. Тогда, может, скажете, когда деньги дадут? Потому как мы хоть и ваша администрация, но кушать тоже хочется. А тут до нас, да и до вас, наверное, тоже, дошли слухи, что свои денежки мы увидим нескоро.


Если говорить серьезно, то слухи и впрямь заменяли собой отсутствие официальной информации о причине невыплаты зарплаты во всем городе. В данном конкретном случае, как в капле воды, проявилась страусиная политика советской власти. Если информация не в пользу режима - молчок, если проблему не удается решить, - то такой проблемы в стране победившего социализма нет.


Например, в СССР не было организованной преступности. Хотя она как-то раз стала причиной ЧП с невыплатой дензнаков в городе.


Опять же по слухам, некая, скажем так, неорганизованная преступная группа «взяла» отделение Госбанка, расположенное в самом центре Днепропетровска. Говорили, что злоумышленники воспользовались старой системой не то водоснабжения, не то канализации. Ее строители, восстанавливавшие после войны город, якобы забросили, а рядом проложили новую магистраль. Вот по этой заброшенной трубе грабители подобрались на самое близкое расстояние к массивному зданию банка, а остальное было делом техники.


Я вам не скажу «за весь Днепропетровск», но мне, направленному в этот красивый город на завод сразу после окончания ремесленного училища, эти безденежные две недели дались очень трудно. Особенно последние восемь дней, когда оказался без копейки в кармане: заработок был невелик, всю выгодную работу мастер отдавал старичкам, тем, кто работал в нашем инструментальном цехе не первый год. Были среди них подлинные мастера своего дела. А чем их удержишь на этом отнюдь не самом знаменитом предприятии города, как не хорошим заработком?


А я кто? Салага, обязанный после ремеслухи отработать, согласно закону, три года там, куда пошлют. Я и так после одновременного окончания училища и вечерней школы попытался самовольно поступить на дневное отделение Днепропетровского инженерно-строительного института. На этом остановлюсь, потому что явственно слышу чей-то язвительный вопрос:
- Интересно, как ты поступал, если у тебя, как у всех ремесленников, администрация училища паспорт отобрала на весь период обучения? Да у тебя бы, беспаспортного, даже документы в институте не приняли.


Верно. Через несколько дней после окончания училища нашу группу выпускников посадили на скамейки, расставленные на открытом кузове грузовика, и повезли в Днепропетровск. Токари-универсалы, моло¬дой рабочий класс отдельно, их паспорта - отдельно, у сопровождающего. Я же сказал завучу за несколько дней до отъезда, что мне нужен мой паспорт, чтобы выписаться из домовой книги. Что было, в общем, правдой. Вот так я оказался допущенным к вступительным экзаменам в вышеназванный вуз.


К своему изумлению, набрал баллов даже больше, чем надо было. Получил за сочинение и русский язык - отлично, а математику, физику, химию, английский сдал на четверки, хотя в школе по точным наукам больше тройки обычно на получал. Я изумился снова, когда не обнаружил своей фамилии в приказе о зачислении абитуриентов в студенты. Потому что проходной балл был 24 при моих 26. Все разъяснилось, когда я пришел забирать документы. Сотрудница открыла мою папку. Сверху лежала телеграмма: «Требуем задержать документы дезертировавшего из ремесленного училища ..., обязанного... три года. Копия прокуратуре области».


В институт меня все же приняли. На заочное отделение. Но я там учиться не стал, потому что понял: этот вуз не моего профиля. Подался туда вслед за своими друзьями Фимой Шапиро и Павлом Шперлиным. Из них получились прекрасные инженеры и уважаемые подчиненными администраторы.


Первые три дня вынужденного поста мой рацион питания состоял только из воздуха. Ну и воды, конечно, тоже в неограниченном количестве, благо, город стоит на великой реке.


- Опять вода, - мог воскликнуть я и стать тем самым предтечей таможенника Верещагина. Но я этого не сказал, упустил свой шанс стать автором крылатых слов.


Мне приходилось слышать, что голодать труднее всего первые три дня. К моему глубокому сожалению, истинность этого утверждения мне пришлось проверить на себе. И я могу утверждать, что это верно. Как верно и то, что нет худа без добра. Все органы человека при этом очищаются от шлаков. Особенно голова. Она прекращает заниматься всякой ерундой и начинает работать в правильном направлении.


Моя голова, например, не допустила бы теперь такую глупость, какую она позволила себе совершить три дня назад. Тогда мы, семеро недавних выпускников группы токарей из ремесленного училища, собрались вечером после работы в своей комнате в рабочем общежитии на Севастопольской и выложили на стол последние, у кого были, рубли и копейки. Набралось что-то с десять рублей. Идти в магазин была моя очередь. В гастрономе на Лагерной, будущей Гагарина, я купил буханку черного хлеба и банку крабов, от которых трещали магазинные полки.


- Зачем ты купил крабов, лучше бы хлеба еще взял, - выразил общее недовольствие кто-то из друзей дней моих суровых.


И правда: хлеб мы сьели до последней крошки, а банка с крабами почти нетронутой оказалась в помойном ведре…


Зато утром четвертого дня, когда я без маковой росинки во рту собирался идти на завод, моя голова попридерживала меня за рукав и сказала:
- Ну-ка, посмотри в глубине ящика кухонного стола, где ложки, вилки лежат. Авось, что найдешь.


Я скептически ухмыльнулся. Все шестеро моих соседей по комнате в общежитии ушли уже на работу, не солоно хлебавши. Скепсис скепсисом, но все же я послушал свою голову. За что был вознагражден куском заплесневелого хлеба с детский кулачок, неведомо как оказавшийся в таком, казалось бы, неподходящем месте.


Как человек воспитанный я поблагодарил свою умную голову, сказал ей, что она работает, как хронометр. Между прочим, последнее слово предыдущего предложения я пишу с некоторым напрягом. Дело в том, что в издательстве, где я одно время работал, только что принятая на работу машинистка вместо слова «хронометр» напечатала «хреномер». Через пять минут эта хохма стала известна всем в коллективе: от директора до уборщицы. Допустившую такую милую ошибку бедную молодую женщину мужчины встречали ухмылками, а между собой обменивались шутками по этому поводу. Случилось сие утром. Оставшееся в тот день рабочее время машинистка лила слезы, вместо того, чтобы посмеяться вместе со всеми. На второй день подала заявление об увольнении.


Но вернемся к повествованию не столь забавному.


Денег у меня давно не было даже на трамвай. И я шел пешком на работу из общежития на Севастопольской по всей Карла Маркса и по переходу над железнодорожной линией на вокзале.


Занимать у кого бы то ни было мешала моя дурацкая стеснительность. Я твердо верил в то, что скорее умру с голоду, чем попрошу у кого-то хоть копейку в долг.


Четвертый день оказался не сытнее трех предыдущих, но мог стать, как говорится, фактом биографии.


Я опаздывал на работу во вторую смену. И потому бежал по переходу над железнодорожной линией, а в голове стучало: успею на проходную к четырем часам или не успею? Топот моих подкованных ботинок, полученных еще в РУ, гулко разносился над стальной магистралью.


Навстречу мне шел худощавый мужчина лет сорока с небольшим. Как я не пытался его обойти, он неизменно оставался на моем пути. Со стороны посмотреть - все вроде бы случайно. Я тогда тоже так подумал и тут же забыл об этом незначительном эпизоде.


А на завтра на том же месте мы с ним встретились снова. Только на этот раз нам было по пути. Оба шли с работы. Когда я отказался садиться в трамвай и сказал, что нет денег, он улыбнулся:
- Какие пустяки.


Взял меня под руку и подсадил в трамвай. По дороге рассказал немного о себе: инженер, на «Красном Профинтерне», не женат. Потом понес что-то о мужской дружбе, которая выше и слаще дружбы между мужчиной и женщиной. Я его вежливо слушал, но ничего не понимал. Когда мы вышли из вагона, он предложил зайти к нему в гости:
- Мы с вами проведем чудный вечерок.


И стал рассказывать, чем он меня собирался угощать. От одного только названия деликатесов у меня закружилась голова сильнее, чем в любой из пяти прошедших голодных дней. Из-за этого полуобморока я притормозил. Он, быстро шагавший впереди меня, вернулся и решительно взял меня за… задницу. Взял так, как я мечтал взять какую нибудь девушку, но до этого дело еще не доходило. Я удивился такой дружеской поддержке со стороны инженера. Через минуту это повторилось, причем более настойчиво.


И тут моя ясная от голода голова сказала мне:
- Слушай, а какую книгу ты листал недавно в цехе?


Цех наш был небольшой, всего метров двадцать пять в длину и метров двенадцать в ширину. Недалеко от входа стоял большой стол. За ним в обеденный перерыв или вечерний перекур рабочие сперва подкреплялись, после них доминошники забивали козла. А в тот день к ним пристроился молодой фрезеровщик. Он учился заочно на юрфаке и готовился к экзаменам. Положил перед собой две книги, одну из которых стал читать, а вторую разрешил мне посмотреть. Название ее было интригующим: «Судебная медицина». Раскрыл я книгу наугад и прочитал о гомосексуальных преступлениях. Сам Бог привел меня к этой книге, заставил открыть ее на нужной странице и быть любопытствующим читателем. И потому я, ни слова не говоря, решительно развернулся и побежал от инженера-гомика на свое койко-место в общежитии.


На другой день я по секрету поведал заочнику, что со мной приключилось.


- Ну и хорошо, что ты не пошел к нему. Он бы тебя подпоил, и, сам понимаешь…


Плохое хорошо тем, что побуждает думать, как от него избавиться, искать и находить правильное решение. Моя связанная с известным риском встреча с гомиком подсказала, что надо срочно идти к кому-либо в гости. Там уж точно не поевши - не уйду. Стал перебирать тех, кто работал со мной в цехе. Двое-трое - детдомовские пацаны, окончившие ФЗУ. Эти сразу отпадают. Другие обремены большими семьями. Третьи вообще со мной как бы шапочно знакомы. Не поздороваешься, - пройдут мимо, будто и нет тебя. Да и работало в цехе всего человек тридцать, включая врага почти всех работяг - нормировщика.


Нет, о таких, чтобы сами пригласили, не может быть и речи. Сказать кому-то: «Давно хочу посмотреть, как ты живешь. Может, зайдем к тебе после работы?». Лучше, но вероятность удачи ничтожна. К тому же могут подумать: «С чего это вдруг он набивается ко мне домой? Может, этот наш новый коллега потихоньку стучит?».


Нет, тут нужен человек, которому мой визит не будет представляться опасным. Напротив, он должен быть желанным.


Вот разве что предложить Васе Базилевскому поехать после рабочего дня к нему домой, якобы послушать его кенара Ипполита?


Вася - добрый малый. Наши станки располагались рядом. Если мне давали наряд на изготовление какой-то сложной детали и я не мог сразу сообразить, с чего начать, я шел к нему за помощью. Он останавливал свой останок и шел разбираться с чертежом, прилагаемым к моему наряду. Ни разу не сказал, что ему некогда, у самого срочная работа.


В первую же неделю моей работы в цехе Базилевский помог мне избежать малоприятной ситуации, в которой я чуть не оказался по неопытности.


Мастер поручил мне изготовить несколько втулок. То ли потому, что они были экспериментальными, то есть, вслед за этим могли стать серийным изделием, или просто так совпало, но однажды с началом смены за моей спиной расположилась невысокая смазливая девица. Она неотрывно смотрела на то, как я работаю. И одновременно довольно часто черкала что-то на листе бумаги, которую держала перед собой. Этот ее зачарованный взгляд показался мне весьма лестным. Почему из всех работающих в цехе она выбрала именно меня? Нет, нельзя упустить возможность познакомиться. Но на мой прозрачный намек она только слегка кудряшками тряхнула. Я не понял, что это означало: или знакомиться не хотела, или прогнала досадливого комара?


- Ну что ж, - сказал я своему трофейному токарю - винторезному станку «Магдебург», - покажем девушке, что мы умеем.
- Зерр гут, майн герр, - ответил мне немец. - Яволь.


Как ни был я поглощен работой, все же заметили, что на меня бросает явно неодобрительные взгляды Базилевский. Я понял его по своему: он завидует, что такая девушка стоит не за его спиной. Наконец, он не выдержал, остановил свою тоже трофейную финскую «Тампеллу» и подошел ко мне. Стал совсем рядом:
- Давай, старайся. Покажи класс.
- А что?
- А то. Ты знаешь, кто стоит у тебя за спиной?
- Красивая девушка.
- К тому же хронометражист. Один из главных врагов сдельщика. Тебе за эти втулки сегодня платят по полтиннику, а завтра, после хронометража, будешь получать рубль за три.
- А что же мне делать?
- Работай так, будто ты с большого будуна.


С большого будуна я уже был несколько раз, и это состояние мне ужасно не понравилось. Еще большую тошноту вызывала сама мысль о вполне возможном уменьшении и без того невеликого заработка. Мои мысли и чувства передались «Магдебургу». Он хоть и был вчерашним врагом: небось, изготавливал у себя в Германии оружие против нас, но сейчас проявил интернациональную пролетарскую солидарность. Мы с ним еле-еле обтачивали втулки.


Интересный человек был этот Базилевский. Было ему меньше тридцати лет. Войну он прошагал пехотинцем и рассказывал в перекур такие случаи, участником которых был он сам или его боевые товарищи, что его слушали, раскрыв рот не только салаги, вроде меня, но и степенные отцы семейств, многие из которых повоевали не меньше Васиного.


И вот как-то цеховое начальство решило использовать Васину популярность, выполняя важную политико-финансовую кампанию. «С большой радостью» встретили все советские люди весть об очередной подписке на государственный заем. Рабочие между собой, вполголоса и с оглядкой по сторонам, говорили, что расценки режут, заработок падает, а тут еще как минимум месячный заработок надо отдать по подписке на этот госзаем.


Эта кампания никогда не пускалась на самотек, ей обязательно сопутствовали митинги с одобрямством. Вот и в нашем скромном цехе в обеденный перерыв должен был состояться такой митинг.


Базилевского пригласили в выгороженный уголок, где располагалось руководство: начальник цеха, старший мастер, мастер, нормировщик. Я как раз сидел там, мы с нормировщиком что-то выясняли:
- Сейчас ты выступишь на митинге, - сказал Базилевскому приказным тоном начальник цеха. - Заявишь, что считаешь своим долгом, долгом советского человека и бывшего фронтовика, подписаться на двух месячный заработок. И призовешь всех рабочих цеха последовать твоему примеру.
- Куда столько? - ужаснулся Василий. - У меня ребенок маленький, часто болеет, жена из-за этого вынуждена оставить работу. Теща из села переехала к нам. Да и жилье, вы знаете, я снимаю.
- Выступишь - мы тебя заработком не обидим. И комнатой в общежитии что-нибудь решим.


Нет, кенара мне сегодня не придется послушать. Как и поесть заодно в комнате у его хозяина. И не потому, что Базилевский мне откажет, если я буду набиваться к нему в гости. Как же я забыл, что сегодня суббота. Рабочий день подходит к концу. Значит, сейчас Василий подойдет ко мне и поделится - нет, не последним куском хлеба, а своей радостью:
- Наконец, сегодня теща уйдет в церковь. Почти до самого ее прихода я буду ласкать свою.


И это он говорил мне, молодому девственнику. Такое информирование проходило регулярно. Пока в одну из суббот он почему-то ничего на этот счет мне не сказал. В понедельник я спросил его:
- Ты в субботу ласкал свою?


Василь широко расплылся в улыбке:
- А как же? Обязательно. А что?
- А почему своевременно не доложил о намерении?


Он широко раскрыл глаза, потом от души рассмеялся. Но докладывать мне о том, чем займется дома сразу по окончании трудовой недели, перестал.


Были в цехе три слесаря-лекальщика, настоящие асы. Им поручали самую сложную работу. Такую, с какой никто больше на заводе не справится. Да что там говорить о нашем заводе. Иногда их увозили прямо со смены на крупнейший в Днепропетровске военный завод, чтобы они помогли тамошним коллегам. В цехе говорили, что за этой троицей присылал свою машину сам директор того завода.


Нередко нашим умельцам доставляли какие-то суперсложные изделия или узлы, которые надо сделать «еще вчера».


- Э, - говорили умельцы, - тут работы не меньше, чем на неделю, и то, если работать сверхурочно. (Были варианты: «работы на две недели…»). Ну, мы попробуем, что получится. Но твердо обещать, что сделаем быстрее, никак не можем.


Заказчики уходили, взволнованные такой задержкой с рождением их нового детища, а лекальщики задерживались после смены. Они ждали, когда уйдет цеховое начальство, прежде всего зловредный нормировщик. После чего, повозившись пару часов, доводили заказ до ума и… тут сваливали узел подальше под верстак. День за днем к лекальщикам прибегали заводские конструкторы, технологи, а то и самое высокое заводское начальство. Всем ли лекальщикам говорили:
- Работа очень сложная, нам надо еще несколько дней.


В итоге через неделю, а то и две они сдавали цеховому отделу технического контроля конструкцию, а нормировщик со скрежетом зубовным закрывал троице наряд за многие часы работы.


- А почему вы не сдали узел на следующее утро после того, как вечером после работы собрали его? Он же очень срочно необходим на каком-то участке завода или конструкторам?


Так наивно спросил я самого молодого из знатной троицы асов Володю. Это был красивый рослый человек, имевший еврейскую внешность и украинскую фамилию Головко. И он ответил на мой вопрос:
- Тогда нам заплатят за два часа работы.


Я, настолько это удавалось, стал наводить справки об увлечениях этой несвятой троицы. Оказалось, что старшего из них, ничего, кроме денег, не интересует. Второго на досуге интересовали не то городки, не то рыбная ловля. Оба явно не тянули на мой сегодняшний бесплатный ужин. Зато увлечение, или хобби, как сейчас говорят, Володи Головко - шахматы. Это было известно всем в цехе. К тому же повод навязаться к нему домой простой: он жил в паре минут ходьбы от нашего общежития, в доме заводских инженерно-технических работников делил квартиру с семьей какого-то инженера.


Его жены дома не было: ушла на работу в вечернюю смену. Володя разогрел на плите кастрюльку с супом. Не успел доесть тарелку жидковатого супа, как меня разморило. Но ведь я пришел играть в шахматы, а не ужинать на халяву!


В первой партии после нескольких ходов мой ферзь оказался в положении волка, затравленного шавками-пешками. Во второй партии на реванш мне тем более не хватало сил, и я попросту уснул за доской. Надо сказать, что обычно я переживаю за шахматные проигрыши. Но в тот вечер я только чувствовал, что жить стало лучше, жить стало веселее.


Это было тем более приятно, что завтра воскресенье, и я знаю, куда пойду в гости. Уж там меня накормят, как следует.


На другой день, как было задумано, я без всякого приглашения, попросту, без затей пришел в крохотную квартирку на улице Шмидта. И чего церемониться, если родня. Правда, просить в долг я даже у родни не был намерен. А вот в смысле поесть…


В доме уж находились гости: старший брат хозяина квартиры Лева, харьковчанин с улицы Сумской, с женой и глубокой старушкой, кем и кому она доводилась - уже не помню. Запомнилось только, что за все время, что я провел в том доме, она не произнесла ни одного слова, но внимательно, глядя в глаза, выслушивала все, что говорили другие.


Спустя какое-то время пригласили к столу. Хозяйка обьявила, что котлет она наготовила ровным счетом шестьдесят четыре, не считая тех, что обречены быть сьедиными сейчас. Каждому на тарелку она положила по одной котлетке. Видно, мои мысли и настроение легко читались на моем лице, потому что хозяйка мне объяснила, что обедать они не хотят, так как собираются идти в ресторан. А этот стол накрыт в мою честь. Перефразируя строки из известной арии, можно было сказать:
- Да, чести много, а котлет мало.


Замечу в скобках, что я позволили себе переиначить срок у бессмертной оперы еще раз много лет спустя по другому поводу. В нашем почтовом отделении в Москве, в Крылатском, передо мной получал свою жалкую пенсию знаменитый на весь мир режиссер «Ну, погоди!» Котеночкин. Видя, с каким растерянным лицом смотрит он на свое месячное содержание от государства, не удержался, хоть, может, это было бестактно, вздохнул сочувственно и сказал:
- Вот ведь как получается: «Славы много, а денег мало».


Котеночкин в ответ только кивнул головой.


Я не знаю, пересчитывала ли хозяйка свои, надо сказать, вкусные котлеты после ухода незваного гостя. Но факт, что их осталось чуть поменьше, чем клеток на шахматном поле. Выходя из дома последним, я прошел рядом с эмалированным тазиком до одури пахнущих вкуснотой горкой наваленных котлеток. Не стерпел, схватил одну в носовой платок, спрятал в карман.


И, наверное, поступил правильно. Потому что едва мы вышли во двор, мои родственники недвусмысленно спросили меня:
- А ты куда сейчас?


И с напряжением стали ждать ответ. Промелькнула шутливая мысль: обьявить им, что я никуда не тороплюсь, сегодня ведь воскресенье, и я охотно составлю им компанию. Вы в ресторан? Могу пойти с вами. Надеюсь, этому походу не помешает, что у меня в кармане вошь на аркане?


Но тут же, представив на миг, как у них вытянутся от этого известия лица, пожалел их и якобы вспомнил, что у меня есть неотложное дело. И мы расстались. А потом я получил на заводе свои долгожданные деньги. Банк в Днепропетровске снова функционировал.


Кончились мои «веселые» восемь дней. А ведь я не только отработал в каждый из них положенные восемь часов за станком, но и оставался вкалывать сверхурочно, чтобы заработать хотя бы немного побольше.


А история с ограблением Банка много лет спустя получила неожиданно для меня свое продолжение.


Я работал тогда в Магадане на студии телевидения. В один из дней вместе с приятелем, диктором студии Борисом Пьянковым, мы пришли обедать в ресторан «Северный». Почти все студийцы здесь обедали: и рядом с работой, и официанток всех - веселых, разбитных мы знали по именам, а главное - кормили здесь вкусно и недорого.


Мы с Борисом сели за столик у окна, где уже сидел клиент - молодой крепкий мужчина со шрамом на лице. Вы знаете, что обьединяет северян, не чукчей и иных представителей коренных народов, а бледнолицых, живущих и работающих какое-то время в местах не столь отдаленных, - и олимов? Правильно, непременное желание узнать, откуда вы приехали. Представляется, что если любопытствующий это не узнает, он будет терзаться всю оставшуюся жизнь.


Вот и этот мужчина со шрамом какое-то время вслушивался в наш с Борисом разговор, переводя взгляд с одного говорившего на другого, а потом безо всякой с услышанным спросил нас:
- А вы откуда приехали?


Я ответил, что из Днепропетровска.


- И я из Днепропетровска, - оживился наш сосед по столу. - Меня оттуда привезли по «договору с прокурором».


Так о себе говорили зеки. Он продолжил:
- Я тогда учился в десятом классе. Может, слышали, как в Днепре Банк грабанули? Так это были мы. Я, правда, только на атасе стоял, и потому получил срок всего червонец.


Официантка Галя поставила на стол обед. Но есть мне как-то расхотелось.

.

.
Учиться!


Штормило Охотское море. На покрытый галечником плоский берег море обрушивало с уханьем мегатонные холодные волны. Они попутно вынесли из морской пучины то, что не представляло для Нептуна никакого интереса: обрывки сетей и канатов, порожние бочки, доски, целые валы морской капусты-ламинарии, даже кожаную детскую сандалию.


- Не так уж и сильно штормит, - подумал Александр. - Во всяком случае, оно может это делать с куда большим размахом.


Чтобы уменьшить нервную дрожь ожидания, он заставил себя думать о том, что интересного он знает об этом северном море. Надежная память тотчас выдала информацию о том, что из всех морей планеты оно признано самым суровым. В то же время оно - одно из богатейших по биоресурсам. Как не гребут эти ресурсы днем и ночью на протяжении множества лет все, кому не лень, и не только японские и русские рыбаки, соседи из Китая и Кореи, но и далекие поляки, и какие-нибудь экзотические для здешних мест промысловики, из Гондураса, например, - Охотоморье все еще представляет собой лакомый кусок.


Неподалеку отсюда пенжинская губа - рекордсмен мира по разнице между уровнями приливов и отливов. Этот перепад составляет более тринадцати метров. Крупный отечественный гидростроитель, читал несколько раз Александр, на протяжении ряда лет обосновывает возможность сооружения в этой губе приливной электростанции. У нее будет фантастическая мощность: сто миллионов киловатт, а цена энергии - смешная. Это позволит в невероятных масштабах пробразовать Дальний Север, более полно использовать все его немалые ресурсы. Как фамилия этого специалиста: Вронштейн или Беренштейн? Впрочем, это не так уж важно помнить. Главное для него, Александра Хиля, - отвлечься от тревожного ожидания.


Далеко в море на фоне рваных черно-серых облаков на грозно вздымающихся свинцовых волнах качается (кажущийся с берега игрушечным) трудяга «исследователь» - гидрографическое судно Колымского Управления гидрометеослужбы. Можно подумать, что отважная скорлупка со своим отчаянно смелым экипажем бесстрашно бросила вызов разбушевавшемуся морю и хоть и с трудом, взлетая на гребень волны и круто скользя по ней, мчится по какому-то своему курсу.


Только внимательно присмотревшись, можно было догадаться, что корабль никуда не идет, он стоит на якоре и ждет чего-то. А ждет он его, Александра Хиля. Сам же Хиль в эти томительно долгие минуты неизвестности мечется по берегу, под холодным пронизывающим ветром, втаптывая в вязкую жижу скользкий галечник. Единственное, о чем думает Хиль: спустят ли с борта на бушующую поверхность моря шлюпку, рискнут ли люди идти к берегу по такой волне? От этого во многом зависит будущее Александра Хиля.


Сегодня утром с этого же судна он высадился здесь, в бухте Евреинова, на узкую косу, чтобы, по крайней мере, год работать на этом пустынном, забытом Богом и людьми кусочке морского побережья, старшим радистом-метеонаблюдателем. В нескольких десятках метров от только что отстроенного дома метеостанции в море впадала речка. Это гарантировало отменную рыбалку - любимое развлечение, да и солидный источник пополнения рациона питания. Несколько лет назад при очередном «упорядочении» заработной платы, не только урезали оклады, но и отменили работникам отдаленных станций паек.


Теперь за все, начиная с соли, будь добр, заплати из своего кармана. Бери, что хочешь и сколько хочешь, под запись.


К сожалению, нерест лососевых уже завершился. По берегам речки густо валялись отнерестившиеся кета и кижуч с застывшими, устрашающе оскаленными пастями. Разьевшиеся чайки, важно переваливаясь с лапы на лапу, ворчливо обходили неподвижные рыбьи тушки.


В управлении, или как его называли между собой сотрудники, управе, Хиля попросили захватить с собой мешок с почтой. На метеостанции в наличии было всего два человека, вместо положенных по штату пяти: начальник Юра Торопов, молодой, невысокого роста парень, слегка склонный к полноте, и его ровесник, худой и довольно высокий, имя которого из-за сверхкороткого пребывания здесь в памяти Хиля не отложилось. Оба были моложе Александра и потому смотрели на него почтительно, как и положено держать себя по отношению к более взрослому и опытному.


Оба жадно набросились на почту, что неудивительно. Отбрасывали казенные пакеты, искали письма от родных и друзей. К удивлению Александра, одно письмо они протянули ему. Думал, что от мамы, оказалось, из деканата заочного отделения факультета журналистики Дальневосточного госуниверситета. Методист факультета Раиса Ивановна сообщала ему, что она понимает его трудности, то, что он находится в экстремальной ситуации, искренне ему сочувствует, но требования ко всем студентам без исключения предьявляются одинаковые. К письму прилагался отпечатанный типографским способом график представления в деканат контрольных и курсовых работ.


Прочитав все это, Александр подумал, что его теперь ожидает, - это были цветочки, и что если при таком конкурсе ему придется поступать на журфак вторично, то удача может от него и отвернуться. В списке на зачисление в студенты значилось сто восемьнадцать фамилий. Он был восьмым. Впереди шли семь золотых медалистов.


Александр не сразу вспомнил, что это письмо методиста факультета было ничем иным, как ее ответом на его полное патетики послание ей. В нем он писал о суровой стихии, где ему придется в скором времени работать, что затруднит своевременное выполнение домашних заданий. Свое послание он отправил в деканат факультета примерно месяц назад.


И вот теперь он успокаивал себя тем, что несколько человек из числа его однокурсников находятся еще в более затруднительном положении. Как-то так получилось, что во время вступительных экзаменов Хиль сблизился с ним. И оказал посильную помощь. Одному успел проверить сочинение, другому - перевел текст с английского на русский и наоборот, третьему - прошептал основные моменты его экзаменационного билета по истории. После чего они пригласили его в ресторан - это был «Золотой рог» - отметить поступление в университет. Он уже знал, что все они плавают на легендарной китобойной базе и через неделю отправляются в экспедицию на целый год к берегам Антарктиды. Узнав, что Хиль - радист первого класса, один из моряков предложил ему идти к ним работать, все формальности он берет на себя. Его твердая, убеждающая речь, то, с каким почтением смотрели на него остальные, говорило о том, что это не треп по пьяни. Это был ни кто иной, как флагманский штурман экспедиции.


Неизвестно, довел бы он до конца свое обещание: ушел бы с ними в Антарктиду в тот раз радист первого класса Александр Хиль, или это произошло бы в следующем году, а может, вообще ничего такого не случилось. Но Хиль поблагодарил и обьяснил свой отказ тем, что для него учеба важнее всего. Даже тех огромных денег, которые он мог бы заработать.


Больше он их не встречал. Из ста восемнадцати зачисленных вместе с Хилем студентов диплом получил всего восемнадцать человек. Остальные по самым разным причинам отсеялись.


Возвращаясь к эпизоду с письмом, полученным Хилем от факультетского методиста, надо сказать, что когда Александр приехал на свою первую сессию в университете, Раиса Ивановна с улыбкой по памяти неожиданно процитировала его к ней послание, а затем опекала до самого выпуска, когда он прибывал на сессию не своевременно или хотел сдать зачет или экзамен вне расписания.


Ах, Раиса Ивановна, сколько поколений студентов вспоминают Вас с теплым чувством, с благодарностью за то, что были для них мамой, советчицей и заступницей. Каждый из студиозусов-заочников мог бы вспомнить, чем лично ему помогла закончить вуз Раиса Ивановна. Один только случай с Юркой Чащиным чего стоил. Тот умудрился к шестому курсу журфака закончить - тоже заочно - Дальневосточный политехнический институт. И на другой день после того, как были обмыты в ресторане «поплавки», Юрка прогуливался в центре города в компании своих однокашников по ДВГИ. И попался на глаза проректору ДВГУ, который знал этого своего студента в лицо, чего, конечно, нельзя сказать о подавляющем большинстве других заочников. То, что на груди Юрки красовался новенький знак выпускника другого вуза, как-то сразу не понравилось почему-то проректору.


- Чащин, - сказал он Юрке, - ты завтра же будешь отчислен из ДВГУ.
- За что? - удивился Юра.


Но проректор уже важно шагал вдоль по Ленинской. Это случилось в воскресенье. А утром в понедельник, проигнорировав завтрак, который подала его красавица-жена, Юра отправился со своей бедой к методисту факультета.


- Раиса Ивановна, вы знаете…
- Знаю, Юра, все знаю. Ты не волнуйся, я все устрою.


Как это ей удалось, осталось за кадром. Но Юра Чащин получил свой второй диплом об окончании журфака в числе тех восемнадцати из ста восемнадцати, шесть лет назад принятых на первый курс.


Стоит ли после этого говорить, что методист для студента, особенно заочника, значит больше, чем сам ректор. Это все равно, что в армии старшина роты и командир полка. Ректор - фигурка почти мифическая. Заочник, бывает, только и увидит его на вручении дипломов выпускникам. А вот если надо найти подход к особенно придирчивому преподавателю, чтобы пересдать хвост - к кому обратишься за советом? И даже если ты прекрасно учишься и хочешь обогнать своих однокурсников, раньше них закончить вуз, - без направления от методиста у тебя не примут экзамен.


Да что там говорить, при особом благорасположении методиста можно даже избежать приказа об отчислении. Случай с Чащиным - только один из многих.


Каждый раз, встречаясь с Раисой Ивановной в университете, Александр невольно думал одно и тоже: ее отчество явно не соотносится с внешностью. С длинными густыми и черными, как смоль волосами, с полными огня черными глазами. К тому же фамилия у нее вполне может быть еврейской. Такую, кстати, носил один из ближайших сподвижников Петра Великого, о котором было доподлинно известно, что он еврей.


Конечно, Хиль мог подойти к ней, лучше, когда рядом никого не было, и прямо спросить, не еврейка ли она, для убедительности добавив слово «тоже» но тут же говорил себе, что это бестактный вопрос, и он будет ей, возможно, не очень приятен. Мало ли евреев, предпочитающих помалкивать насчет своей родословной? Он ехидно говорил себе: «Ты еще подойди на улице к первой встретившейся женщине и спроси ее, девствинница ли она?».


Пройдут годы. Александр Хиль станет преподавателем вуза, затем заведующим кафедрой, профессором. И нередко будет наезжать во Владивосток на научные конференции, на оппонирование при защите кандидатских диссертаций, и просто повидаться во время летних отпусков с бывшими однокашниками, с городом, который очень любил. И как бы ни был напряженным график его пребывания во Владивостоке, он неизменно находил хоть несколько минут, чтобы побывать в своей альма матер и обязательно увидеть Раису Ивановну. С каждой встречей, волнующе теплой для обоих, он будет с грустью отмечать про себя, что ее черные волосы еще больше поседели, куда-то пропал живой блеск ее черных глаз, а походка потеряла былую легкость. Но при этом как-то не задумывался о том, что и сам год от года не молодеет. В один из последних наездов во Владивосток увидел за ее рабочим столом незнакомую женщину, которая сказала, что Раиса Ивановна ушла на пенсию.


Но все это будет нескоро. А пока что Александр Хиль находится там, где мы его оставили: на пустынном берегу штормящего Охотского моря. И он думает о том, что учиться ему обязательно нужно. Перед тем, как оказаться здесь, на морском берегу, он полгода находился в отпуске за три года работы. Перевидал в родном городе многих из бывших одноклассников и сделал неутешительный для себя вывод: спустя девять лет после окончания школы без высшего образования были только он и Яша Могилевский. Яша как стал после школы к токарному станку, так с той поры там и обретается.


Когда же у него, Хиля, спрашивали, почему он не продолжил, как все, учебу в институте (ведь в классе был далеко не из последних учеников) и недалеко до тридцатника, а ни хорошего образования, ни престижной работы, ни семьи, - Хиль начинал рассказывать, как выглядит тундра, чем отличается от нее лесотундра, и какие там потрясающие охота и рыбалка, как выглядит Северный Ледовитый океан, какое это потрясающее зрелище - северное сияние, как красива северная природа и какие замечательные люди живут в Заполярье.


Александр говорил все это с такой обескураживающей убежденностью, так красочно, что его старым приятелем ничего не оставалось иного, как позавидовать ему, потому что ничего из обрисованного им его бывшим однокашникам никогда не увидеть и не испытать.


Конечно, в свое оправдание, если бы в этом была хоть малейшая необходимость, Александр мог напомнить своим давнишним приятелям, что его отец погиб на войне, а мать крутилась, как шпулька в швейной машине, чтобы хоть как-то прокормить детей, что после службы решил: поеду на Север, поработаю год по своей армейской специальности и обеспечу себя на несколько лет учебы в вузе.


Но через год оказалось, что если ему и хватит денег на что-то, то только на дорогу, да на кое-какие подарки родне. Хотя свои расходы сводил к минимуму, чтобы что-то послать домой маме. Заоблачные северные оклады на деле оказались довольно скромными, во всяком случае, у работников его профиля. А его друзья-приятели, никогда не видевшие северного сияния, получали в благодатном климате Украины побольше заработков Хиля со всеми его районными коэффициэнтами и северными надбавками.


В дни отпуска он через знакомых отыскал Валерия Швайко, самого, пожалуй, талантливого своего одноклассника. Тот жил в студенческом общежитии на Филях.


- Давно в Москве? - спросил его Валерий.
- Да уже второй месяц. Когда-то на берегу моря Лаптевых дал себе слово, что как только окажусь на Большой земле, поеду в Москву и переслушаю и пересмотрю все, что будет идти на сцене Большого театра. Пока все идет по плану.


И видя удивление и даже легкое недоверие школьного приятеля, пояснил:
- Билеты достаю просто. Познакомился с кассиршей, плачу ей двойную стоимость плюс вручаю ее: покупаю еще пару горящих билетов в другие театры, чтобы их тут же подарить кому-то. Не могу же я в одно и то же время находиться сразу в двух театрах.
- Жаль, - сказал Швейко, - что ты не появился две недели назад.
- А что было две недели назад?
- Банкет по случаю защиты моей диссертации.
- Трудно было защищать диссертацию?
- Ну что тебе сказать… Я защищал ее на основе разработанной мною технологии. Сейчас по этой технологии будут выпускать дефицитную в стране продукцию, для этого сейчас полным ходом строятся три предприятия. Наше время - время химии. А с этой темой я пришел на кафедру еще на третьем курсе. Так что защищаться было не трудно, а вот накануне защиты нервы мне потрепали. Когда я разослал автореферат диссертации, из-за границы мне пришла немалая почта. Было много различных вопросов по получению продукции, предложений о сотрудничестве - главным образом от американцев. Были и таких пара-тройка писем: «Уважаемый мистер Швайко! Поставте, пожалуйста, в предлагаемом Вам контракте сумму, за которую Вы согласны работать, и Вашу подпись. Наша фирма благодарит Вас за честь совместной работы». До защиты осталось два дня, когда меня вызвали в партком: «Валерий Михайлович, вы письма из-за границы получали?». Спрашивают, будто ответ сами не знают. Все, решил я, защита накрылась медным тазом. И отвечаю, стараясь сохранить выдержку: «Да, получал. Но я никому не сообщил ничего из того, что касается секретности выпуска продукции по моей технологии. А от всех предложений о сотрудничестве я отказался». «Знаем, что отказались, все знаем. Это ваш долг советского ученого. Но впредь будьте более благоразумны, придите к нам, вместе подумаем, посоветуемся, что отвечать загранице».


…«Как же мне своевременно выполнить и отправить курсовые и контрольные работы, когда здесь, на безлюдном побережье Охотского моря, ни библиотеки, ни постоянной почтовой связи нет?». Так призадумался Александр, прочитав уведомление из факультета. «Исследователь», высадив его на берег мыса, где располагалась метеостанция, отправился дальше, чтобы точно так же поступить еще с несколькими робинзонами, после чего - прямым ходом - домой. На этом сезон навигации для судна и его экипажа завершался.


Чтобы отвлечься от тревожных мыслей и тем самым сохранить психику в порядке, Хиль обычно пытался припомнить что-нибудь смешное. Вспомнилось, как еще неделю назад в общаге управы на склоне сопки у бухты Нагаева, они, временные обитатели большой комнаты, смеялись над злоключением одного бедолаги.


Началось с того, что тот только-только прилетел из таежной метеостанции. Женщин, понятное дело, не видел все последние три года, сразу такая удача. В управе встретился с приятелем, с которым когда-то работал на таежке. Тот пару лет назад вот так же прилетел в управу, чтобы оформить положенный отпуск, получить обещанную путевку в санаторий в Кисловодск. Пока все это неспешно делалось, он успел познакомиться с незамужней сотрудницей отдела метеорологии. Короче говоря, он женился, был оставлен работать на узле связи управления, а вновь созданной советской семье была даже выделена руководством отдельная комната. По словам нашего соседа по койко-месту в общежитии, молодожен быстро оброс жирком мещанского благополучия.


Было бы верхом неприличия не пригласить холостого приятеля в дом семейного человека. Тем более, что их связывало столько воспоминаний.


Хозяйка оказалась женщиной догадливой. Чтобы одинокому гостю не было тоскливо, она пригласила свою подругу. Или просто знакомую. Та пришла к началу застолья вроде бы как случайно:
- Ой, я не во время, у вас гости. Я пойду…


В конце вечера хозяйка попросила гостя проводить гостью.


Утром он влетел в комнату в общаге, когда ее обитатели еще только собирались вставать, и не делали это только потому, что голова трещала «после вчерашнего». Прямо с порога он закричал, разбудив тех, кто еще спал:
- Мужики, где я был! Такая женщина, такая женщина! Женюсь! К тому же у нее комната есть. Так что всех вас приглашаю на свадьбу.


А через день-другой потенциальный жених, не очень стесняясь, чесал причинное место и виновато-жалостливо вопрошал:
- Мужики, что же мне делать? Совсем замучили проклятые мандавошки. А я-то, дурак…


И он с выражением надежды посмотрел на старшего из соседей по возрасту, а значит, априори, более мудрого. Мудрец никогда не снимал со своей головы боцманскую фуражку. Но не потому, что стеснялся своей лысины. Просто ему очень нравилось, когда его называли боцманом. Хотя он был согласно штатному расписанию плотником ремонтно-востановительной партии. Но ради объективности надо добавить, что в море ему приходилось бывать много раз: его с коллегами направляли на «исследователе» на побережье Охотоморья для ремонта действующих или закладки новых метеостанций.


Почувствовав обращенные к нему взгляды, боцман проверил, правильно ли сидит у него на лысой голове фирменная фуражка, слегка откашлялся, приосанился и изрек:
- Облей их бензином и подожги.


Бедолага задумался: шутит или правду говорит? Поскольку сказано это было серьезным тоном, без тени улыбки, пострадавший от любви готов был поверить многомудрому лжеморяку. Но тут кто-то выразил общее мнение относительно предложенного совета, направленного на полное уничтожение столь неприятных насекомых:
- Дурак ты, боцман, и шутки у тебя дурацкие. Это давно известно из анекдота. Ты смотри, этот несчастный твоих шуток не поймет и воспользуется твоим советом. Представляешь, что будет?


Шутник все с тем же постным лицом поднялся, опять зачем-то потрогал свой морской головной убор и молча вышел. Обиделся, наверно, что его юмор не оценили по достоинству.


…И теперь, на метеостанции, что-то подсказывало Александру, что из этой, лично к нему не имеющей отношения бытовой сценки, можно извлечь пользу. Кажется, кто-то из великих сказал, что даже из поражения надо уметь извлечь победу. Как, например, Петр Первый после полного фиаско у Нарвы.


Вспомнилось, что разговор тогда в общежитии завершился чьей-то фразой:
- Хорошо еще, что мандавошки, а не трепак.


Есть! Вот оно, законное основание, чтобы его в аварийном порядке сняли с берега и возвратили в областной центр.


Хиль протянул письмо из университета своему новому начальнику. Юра прочитал, из вежливости сочувственно вздохнул и возвратил письмо. Хиль отлично понял этот фальшиво-сочувственный вздох. Их-то и так было трое при штате пять человек. И это до новой навигации. И тем не менее.


- Юра, - сказал Хиль, - ты должен и можешь мне помочь.
- А что я могу сделать? - искренне удивился начальник.
- Все очень просто. Ты должен дать радиограмму, что я заболел.
- Как заболел? Ты же здесь всего каких-то полчаса. Когда же ты успел заболеть?
- Чем угодно. Триппером, например.
- Да ты что? - слегка опешил начальник.
- А ты представь, что дело обернулось именно таким макаром. Что бы ты делал?
- Не я, а ты что бы тогда делал, - на всякий случай уточнил Торопов. И после короткого раздумья согласился:
- Ну, ты тогда сочини текст.


Не без ехидства добавил:
- Ты как-никак собираешься стать журналистом. Так что лишняя практика тебе не помешает.


Мама вскинула на него удивленные глаза, хотела что-то сказать, даже воздуха набрала в легкие для предстоящей тирады, но передумала.


Гела в тот же год после окончания школы тоже поступала в институт - юридический. И не поступила, не хватало балла. Одному из экзаменаторов, как она говорила, не понравилась ее фамилия, хотя в этом вузе работало на кафедрах немало доцентов и профессоров с того же рода фамилиями.


Не поступить в институт - это для того времени было позором. Гела устроилась секретаршей. Ходила, не поднимая глаз. Боря познакомил Гелу с Павликом Шварцманом. Тот заканчивал институт и работал мастером на машиностроительном заводе. На Гелу он уже давно смотрел добрыми и грустными коровьими глазами, опушенными длинными черными ресницами. Павлик оказался из числа тех людей, которых к ответственному самостоятельному делу надо подтолкнуть, дальше они действуют сами - решительно и бесповоротно. Не прошло и трех месяцев со дня его знакомства с троюродной сестрой Бориса, как он в обеденный перерыв подошел к ее брату и пригласил на свадьбу. Борис работал в отделе главного конструктора. У самого Бориса брак быстро распался. Потому что с первых же дней молодая жена не говорила, а диктовала, устраивала скандалы, если он был не согласен с ней хоть в самой малости.


За последовавшие вслед за тем холостяцкие годы у него было не мало женщин. Были среди них, конечно, и такие, на которых можно было жениться, но он был теперь стреляный воробей. И он дал себе слово, что если женится, то только на невинной. Такую он встретил только однажды. Но какую! Вторая Бриджит Бардо неполных восемнадцати лет. Эти-то недостающие до ее совершеннолетия полтора месяца удержали его от решительных действий. Судьба сперва обиделась из-за этого на Бориса, а потом посмеялась над ним.


Произошло это так. Через неделю после того, как ББ-2 ушла из его дома целой и невредимой, как и пришла, он воскресным утром решил заглянуть к холостому приятелю, по какому, уже не помнит поводу. Позвонил в дверь.


- Минуту, сейчас открою, - откликнулся приятный голос.
- Не во время, - досадливо подумал Борис и повернулся, чтобы не оказаться незваным гостем на пиру чужой любви. Но дверь распахнулась, и перед ним предстала его недавняя прелестница. Из одежды на ней была только длинная мужская рубашка, еще больше подчеркивавшая ее пышный бюст и стройность ног. На лице ни тени смущения.


- Проходи, - сказала она. - Выпьешь с нами кофе?


И все же он нарушил свой зарок. Однажды в центральном универмаге города «выбросили» в продажу женские сапоги на натурально меху. Он стал в длиннющую нервную очередь. Сапоги он надеялся купить маме, потому что у нее не было приличной зимней обуви.


В толкотне у прилавка он наступил на ногу какой-то девушке. Борис смущенно посмотрел на нее - и увидел устремленный на него взгляд полных боли огромных зеленых глаз. В тот же вечер они встретились еще раз у двери булочной. Он выходил, а она входила. На этот раз он чуть задел ее. И в искуплении своих грехов попросил разрешения проводить ее до дома: улицы освещены плохо, а кругом шпана шляется.


Нельзя сказать, что он сразу влюбился, как мальчишка. Но она подкупила его своей искренностью и душевностью. Доверчиво и просто рассказала, что с ней случилось несколько дней назад.


Ей предложили путевку в вечерний профилакторий, и она ее взяла. Там пожаловалась врачу на почти постоянно неважное в последние месяцы самочувствие. Та стала задавать ей разные вопросы, а потом спросила:
- А как часто вы живете с мужем?
- Я не замужем, я еще девушка.
- Сколько вам лет?
- Черед два дня будет двадцать шесть.
- Идите и постарайтесь встретить свой ближайший день рождения женщиной.
Здесь, уважаемая коллега, медицина бессильна.


Врач назвала Милу коллегой, потому что она была врачом-педиатром. Мила пошла и встретила какого-то малознакомого молодого человека, который сперва удивился необычной просьбе, а затем охотно ее исполнил. А еще через три дня Мила познакомилась с Борисом…


Вскоре после женитьбы он получил письмо с Дальнего востока от своего бывшего однокашника. Тот когда-то, помучившись с семьей без своего жилья, списался с крупным строящимся предприятием Дальнего Востока, родственного по профилю тому, где работали они с Борисом.


Теперь этот приятель возглавлял на своем заводе отдел снабжения и сбыта. От имени руководства завода он предлагал Борису несколько хороших должностей. Квартиру обещал через три-четыре месяца - как только строители сдадут очередной дом для заводчан.


Так супруги Гершковичи стали дальневосточниками.


Неоглядные просторы, люди, населяющие этот богатый природными ресурсами край, все здесь нравилось Гершковичу. Но особенно - то, что в своей работе он имел теперь много больше возможностей принимать самостоятельные решения.
«Вообще говоря, - размышлял про себя Борис Львович, - жизнь, можно сказать, удалась. Вот только если б в моем донжуанском списке оказалась хоть одна гурия, все, никаких претензий у меня к жизни не было».


И тут же сам себя немного одернул: «О чем ты думаешь? Это в твои-то годы! Ты лучше о внуках подумай. Сколько времени ты их не видел. Уже, наверно, ростом маму свою догнали».


Дедушка и бабушка раз десять в месяц звонят им на Дальний Восток. При воспоминании о внуках лицо Гершковича расплылось в широкой улыбке.


- Ты чему улыбаешься? - спросила Мила. Она давно уже лежала с открытыми глазами, смотрела на мужа, лицо которого то вздымалось складками морщин, то разглаживалось в улыбке.
- Думаю, как мне повезло с женой.
- Какой? Первой?
- Не говори глупости. Я считаю, что ты всегда была моей единственной супругой. Не жена, а ком золота…
- Самородок, ты хотел сказать…
- Ком. Так в шутку говорят.


Мила приготовила завтрак, позвала мужа к столу. Он хотел быстро, как в молодые годы, встать с широкой итальянской кровати - части гарнитура, приобретенного здесь за деньги, полученные перед отьездом за продажу дачи, но острая боль пронзила поясницу. Он невольно вскрикнул.


- Что на этот раз? - тот час отозвалась супруга. - Сколько раз говорила тебе: поезжай на Мертвое море. Ты получил, наконец, компенсацию из Германии за эвакуацию. Вот и не жалей этих денег на себя.
- А ты? Мне совсем не хочется ехать одному.
- Я пока еще не нуждаюся в таком лечении, как ты.


Она попыталась сделать на каменном полу шпагат. К его удивлению, у нее это получилось. А что, собственно, удивляться, если в юные годы она имела первый разряд по гимнастике. Мила продолжила свое возражение:
- К тому же у меня работа, не забудь. А вот и новые работодатели мне звонят, наверное.


Врач-педиатр высшей категории Мила Гершкович подрабатывала няней в очень богатой израильской семье. Платили ей меньше минимума, но она из-за этого не переживала, потому что полюбила годовалого Арике. Как собственного внука. Ее собственные внуки остались на Дальнем Востоке со своими родителями. Дочь и ее муж боятся ехать на Землю обетованную: какую работу они здесь найдут? А там они - кандидаты наук, оба востребованы. И если их работа не приносит ощутимого материального благополучия, то в моральном плане оба чувствуют себя вполне комфортно.


Мила не раз думала: если скажут ей ее здешние весьма богатые работодатели, что не в состоянии платить ей те гроши, что она у них получает, она готова работать за так. Лишь бы не расставаться с Ариком.


Арик живет с родителями в районе вилл. Вроде здешние небожители живут уединенно, каждый сам по себе, не интересуясь жизнью соседей. Но однажды Мила с удивлением узнала, что ни одно ее слово, ни один шаг не остаются без внимания обитателей соседних вилл. Она вышла со двора, держа за ручонку смешно переваливавшегося с боку на бок, как пингвин, Арика. Рядом остановилась шикарная машина, из нее вышли мужчина и женщина. Мила знала, что они живут за забором виллы ее хозяев. У них большая трехэтажная вила, много круче хозяйской. Ее окружал большой участок с газонами, цветами и фруктовыми деревьями. Хозяин этого роскошного дома - человек известный не только в Израиле. Его жена, это Мила знала от своей хозяйки, две недели как родила девочку. Супруги первыми приветствовали Милу:
- Сколько вам платят? - спросила Милу женщина.


О размере почасовой оплаты няньки Арика женщина прекрасно осведомлена, она задавала этот же вопрос маме Арика. Та сама об этом рассказала Миле. И Мила поняла, что ее проверяют на честность. Она честно назвала скромную цифру.


- Я две недели как родила дочку, - сказала важная дама. - И предлагаю вам перейти к нам работать, ухаживать за ребенком. Платить будем вдвое больше.


Мила отрицательно покачала головой.


- Мало? Пожалуйста, скажите, сколько вы хотите? Деньги - не вопрос.
- Да нет, - вопрос не в деньгах, - ответила Мила. - Вот так просто взять и уйти из этого дома, от моего сладкого Арика, только потому, что вы будете больше платить, я считаю это предательство. А желающих ухаживать за ребенком за такие деньги найдется предостаточно.
- Другую нам не надо. Мы давно наблюдаем за вами, еще как только я поняла, что мне предстоит родить.


И вот теперь время само решило проблему. Ее лапонька Арик вместе с папой и мамой уезжает в Америку. Они дали телефон Милы своим знатным соседям. Босс позвонил Миле и попросил ее быть сегодня дома после двух часов: он с женой заедет за ней и повезет к себе, они вместе обсудят условия ее работы. На супругов произвело благоприятное впечатление не только профессиональное умение няни, но и то, что Мила вполне прилично говорит на иврите и английском. От мамы Арика Мила знала, что ее новый работодатель несколько лет назад переехал в Израиль из США.


Звонила Гела. Как-то так получилось, что первый год жизни в Израиле он не знал, что Гела живет здесь уже седьмой год. Об этом ему сказал бывший одноклассник, с которым они случайно встретились на рынке. С тех пор Гершкович перезванивался со своей троюродной сестрой, поселившейся в Твери. Она жила одна, если не считать внука, который учился в другом городе Израиля по специальной программе и по выходным приезжал к бабушке. Ее единственный сын переезжать на Землю обетованную пока не собирался: у него на Украине был свой неплохой бизнес.


Что касается ее мужа Павла Шварцмана, то он умер, когда семья была в предотьездных хлопотах. Понятно, когда придирается ОВИР к уезжающему в Израиль гражданину одной из стран бывшего СССР, имевшему когда-то отношение к работам по закрытой тематике. Но когда сомнение в еврействе Шварцмана высказывает израильское консульство только потому, что этот Шварцман предьявляет не оригинал, а копию метрики… Короче, врачи потом говорили безутешной вдове:
- Если бы вы увезли его в Израиль хотя бы чуть пораньше, он был бы жив…


После обмена приветствиями пошел разговор, как обычно: «Приезжай»… «Лучше вы ко мне». С каждым годом, как отметил про себя Борис Львович, ее «лучше вы ко мне» звучали все обоснованнее. Сперва это была общественная работа в землячестве, внук приезжает в выходные или праздничные дни, потом у ее стало высокое давление, а в последней (перед сегодняшней) телефонной беседе она сказала, что ей трудно ходить: болят ноги.


Но сегодня голос Гелы в телефонной трубке звучал по-молодому бодро.
- Какие у вас планы на сегодняшний вечер? - спросила она.
- За Милой сейчас заедет очень крутой водитель и повезет ее на работу. Ну, а я что-нибудь найду себе для досуга, пока жена приедет с работы. Кроссворды, например, порешаю.
- Я хотела бы, чтобы вы приехали ко мне, если можно, или ты один. Тут ко мне один человек должен приехать в гости на вечер, мне интересно, узнаете ли вы друг друга.
- Одну минутку, доложу начальству.


Борис Львович кратко пересказал Гелино приглашение.


- У тебя же спина…, - начало было говорить жена, но Гершкович отмахнулся. Он сказал Геле, что приедет один и уточнил ее адрес.
- Поезжай сегодня к Геле, - сказала Мила, - а на той неделе я позвоню в турфирму и закажу тебе путевку на Мертвое море. Может, полегчает. Ты чему улыбаешься?
- Я уже говорил сегодня: тому, что Б-г дал мне такую славную жену.


Лукавил Борис Львович. Потому что повод для невольной улыбки был иной.
Много лет назад, надо же, как врезалось в память, когда в СССР секса не было, кто-то рассказал ему, что читал опубликованные дневниковые записи Льва Тольстого, и там были строки примерно такого содержания: «27 ноября. Что-то занедужилось. Пойти, что ли, в…… Параску, может, полегчает? 28 ноября. Полегчало».


А что касается самого Гершковича, то ему однажды и по сию пору полегчало после мимолетной беседы со знакомым профессором. Профессор был звездой фармакопеи. Не только в стране, но и за рубежом известны его книги и другие публикации о лекарственных растениях Дальнего Востока. Еще знаменитый знаток лечебных свойств флоры азиатско-тихоокеанского региона был неистощимым рассказчиком анекдотов. Гершкович познакомился с ним на юбилее общего приятеля, а после этого они встречались случайно в городе бессчетное число раз.
А в тот день они встретились у местного медицинского института, куда Давид Исаакович спешил на лекцию, а Гершкович неторопливо шел в поликлинику: на рыбалке капитально простыл, и теперь его всего корежило. После взаимных приветствий Гершкович спросил профессора:
- Когда я могу прийти к вам на консультацию?
- А что случилось, Боря?


Гершкович стал рассказывать, как он рыбачил далеко от своей избушки на берегу Уссури, а спичек не было: он дал их кому-то из приятелей-рыбаков закурить, а забрать забыл. А теперь у него болит вот здесь, здесь и еще где-то вот тут.


- Короче, - прервал Давид Исаакович поток жалоб больного. - Ты мне лучше скажи: как у тебя насчет аппетита?
- Аппетит прекрасный.
- А к женщинам тянет? Не только вообще, а вот сейчас?
- Еще как, - бодро откликнулся Гершкович.
- Боря, если у тебя хороший аппетит и ты, как пионер, всегда готов, то ты здоров. Поэтому иди ты… и не морочь мне бейцим: у меня через несколько минут лекция.


Гершкович от души посмеялся. И было от чего. Забавная нестыковка: знаменитый профессор - и вдруг посылает во всем известное место. Пусть и по-дружески, по-свойски. После этих слов, - сказанных знаменитостью, Борис Львович вдруг ощутил во всем теле такую бодрость, такой прилив сил, что хотелось по-мальчишески бегать, прыгать, дурачиться. Поистине, слово лечит, слово калечит. На другой же день он снова отправился на рыбалку в свои заповедные места.


По пахнувшим кошками лестничным ступенькам он поднялся на четвертый этаж, подумав при этом: «Как же Гела с ее больными ногами ежедневно преодолевает эту «полосу препятствий?». У нужной двери надавил кнопку звонка.


- Сейчас открою, - откликнулся тотчас же женский голос. Дверь с лязгом распахнулась, в дверях представала полная женщина. Чтобы признать в ней изящную некогда, как тюльпан, Гелу, надо было иметь богатое воображение. По привычке он мысленно скаламбурил: «Была точеная, стала тучная». Они обнялись.
- Проходи, располагайся, я сейчас, - сказала ему Гела и ушла на кухню.
- А где же обещанный гость? - спросил Борис, заглянув на кухню. Гела помешивала в большой сковородке что-то вкусно пахнувшее.
- Не гость, а гостя, - уточнила она. Она будет с мужем. Это все, что я могу тебе сказать. Иначе будет интересно.


Раздался телефонный звонок.


- Это они едут, - сказала Гела и взяла трубку.
- Ничего не надо, все есть. Приезжайте поскорее, мы вас ждем.


Борис Львович уселся на диван и стал листать какой-то женский журнал на иврите. Гела приоткрыла дверь на лестничную площадку. Вскоре снизу послышались тяжелые шаги, и его троюродная сестра с неожиданным проворством понеслась встречать гостей. Когда гости переступили порог квартиры, Борис встал с дивана, сделал несколько шагов им навстречу.


- Узнаешь, кто это? - спросила Гела у полной женщины, очевидно, своей ровесницы.


Та отрицательно покачала головой.


- А ты знаешь, кто это? - спросила Гела Бориса.
- Увы, к моему стыду и глубокому сожалению…


Так ответил Борис, а сам подумал, что эта пышная дама, хотя и со следами былой красоты, как когда-то изьяснялись господа романисты, вряд ли могла взволновать его как мужскую особь. Потому что он всегда был равнодушен к полным женщинам. Даже когда рядом не оказывалось женщины во времена своей холостой жизни - он даже термин для этой черной полосы придумал: «безбабье», - полные дамы его не волновали.
- Тогда, дети мои, я вас познакомлю, как сделала это, страшно сказать, сколько времени назад.


Так сказала Гела. Она взяла за руки Гершковича и свою подругу.


- Это Боря Гершкович, я тебе о нем столько говорила.


Подруга кивнула головой.


- А это Лина Городецкая, в замужестве Ракова. Вспомнили выпускной вечер после седьмого класса? Очень хорошо. А это Линочкин муж, тоже Боря. Они в Израиле уже девять лет. Ой, дайте стану между тезками, загадаю желание.


После долгого и обильного застолья все уселись вокруг низкого журнального стола. Хозяйка положила перед ними альбомы - фотолетопись своей юности. Борис с удивлением увидел, что на многих снимках был изображен он один, вдвоем с Гелой, или в компании своих полузабытых приятелей далекой поры. Многие из этих фотографий он видел впервые. Его поразило, что на нескольких альбомных листах их отдаленные фото - его и Гелы были помещены рядом. И никого больше.


«Далекие милые были, тот образ во мне не погас», - вспомнил он есенинские строки, после чего задумался: «Погас» или «угас»?


Неожиданно для самого себя он положил руку на руку Ракова.
- А вы знаете, Борис, в школе я был влюблен в этих милых дам. Сразу в обеих.
- Вот как? - без особого интереса спросил муж Лины.
- Впрочем, не сразу. Сперва в Гелу. Но она моя сестра, хоть и троюродная. Значит, эта страсть была для меня запретна. А потом я увидел однажды Лину. Через ее лучшую подругу Гелу передал ей свое любовное послание. Но лучше бы я этого не делал.
- Почему? - спросил в один голос обе женщины.
- Потому что ответ меня обдал похлеще ведра ледяной воды.
- Я что-то ничего такого не помню, - слегка наморщила выпуклый лоб Лина.


А Гела вдруг обхватила полными руками свой объемистый живот и согнулась от хохота:
- А я все прекрасно помню, - захлебываясь словами, говорила она. - Поскольку к тому времени я была давно и сильно влюблена в моего якобы брата, то никоим образом не могла его отдать даже самой лучшей своей подруге. Я передала послание этого господина в собственные руки адресата и сказала, что оно предназначено мне. Имя Лины на нем не было ведь обозначено. Я сказала подруге, что тот, кто его написал, мне глубоко безразличен. И спросила:
- А что бы ты, интересно, ответила на моем месте? Вот как Лина «отшила» моего «надоедливого» кавалера.
- Рега, - от волнения Гершкович не заметил, что использовал ивритское слово, - минуту. Что-то я не пойму. Ты сказала: «якобы брата». Мы что, чужие?
- Мы с тобой не чужие уже хотя бы потому, что выросли вместе, но по крови мы чужие.
- А ты разве мне не троюродная сестра? Я ведь всю жизнь так считал, правда, не вникая в детали.
- Я племянница дяди Рувима, мужа твоей тети Аси.

.

.
«Профессор» Мартын


Такое высокое прозвище дал ему не я. Валька Бочкарев, когда мы с ним вышли из поселкового магазина, показал мне на него и сказал:
- Забери с собой эту собачку, не пожалеешь. Это «профессор» Мартын. Хозяин его с полгода как пьяный сгорел вместе со своей охотничей избушкой.


На утоптанном первозданной белизны снегу вертелась стая собак, встречавших всех выходивших из дверей магазина дружным вилянием хвостами и нетерпеливым тыканием носом в ноги покупателей. Мартын же сидел поодаль. Он никого не просил и не унижался подхалимским помахиванием конечностью. Он просто сидел. И тем не менее ему перепадало подачек больше, чем остальным. При этом некоторые люди обращались к нему, как к человеку:
- Привет, Мартын.


Он и ел не по-собачьи. Сперва обнюхает, потом лизнет и только после этого вроде бы нехотя, из уважения к дарителю, начинает есть.


Его белая когда-то шерсть оленегонной лайки была теперь серой и местами свалялась. Когда люди бросали кусок в снег, он никогда не участвовал вместе с сородичами в свалке. Одним словом, несмотря на свой не совсем презентабельный вид, он сохранял чувство собственного достоинства, оставался этаким аристократом собачьего сословия.


- И что же, никто не хочет его взять? В тайге собачка дорогого стоит, - кивнул я в сторону Мартына.
- Хотят многие, да он не хочет.


Валентин - рабочий на здешней метеостанции. А я - транзитный пассажир. Прилетел в этот упрятанный во глубине чукотских руд населенный пункт и жду теперь, когда Аннушка из этого поселка начнет завозить грузы по окрестным глубокотаежным метеостанциям. Никакой гостиницы в поселке нет. Поэтому по доброте душевной Валентин поселил меня в своей комнате в бараке, построенном из добротной лиственницы. Не меня первого, не меня последнего принял, пригрел с мороза, накормил, напоил и спать уложил этот славный молодой человек. А ведь его зарплата - самая скромная по штатному расписанию.


Подхожу к Мартыну, протягиваю ему кусок мяса. Его я купил в магазине, не зная местных реалий. А они состояли в том, что жители поселка в единственном своем магазине мясо, а это было исключительно оленина, почти не покупали. Не потому, что дорого, а потому что не всегда выберешь такой кусок, который тебе понравится. А главное: где гарантия, что при жизни это не был безотказный трудяга-ездовой олень. Его мясо откажутся есть даже вечно ненасытные поселковые бесхозные собаки, так оно пахнет потом.


Зачем покупать «кота в мешке», когда из дома в дом ходят чукчи и предлагают свежайшие туши молодых важенок за бутылку спирта или ее денежный эквивалент: пятьдесят шесть рублей.


Я терпеливо подождал, пока «аристократ» неторопливо поест. Затем сказал:
- Пошли, Мартын.


И, странное дело, он послушался. Не помчался, стремглав, вперед, как это делают его более молодые сородичи-лайки, а неспешно трусил чуть впереди, иногда оглядываясь, чтобы увидеть, куда я иду, а значит, знать, какого направления и ему придерживаться.


- Умный пес, - говорил тем временем Бочкарев. - Вот только малость глухой. Какой-то мерзавец выстрелил ему в прошлом году в голову из мелкокалиберной винтовки. Просто так, для собственного развлечения. Кто-то пожалел пса, предложил добить, чтоб не мучился. Но ни у кого не поднялась рука…


Ничего удивительного, что оружие оказывается в руках нехороших людей. За дни своего вынужденного безделья, вызванного ожиданием самолета к новому месту работы, неоднократно приходилось наблюдать такую сцену. В магазин вливается мужик с опухшим от пьянки лицом, с чайником в руках. Прежде всего, он молча протягивает продавщице свой чайник. Продавщица - молодая бойкая женщина, по отцу русская, по матери чукчанка, не спрашивает сколько наливать. Потому что этого вопроса очень ждет покупатель, чтобы тотчас деланно возмущенно отозваться:
- Сколько, сколько. Краев, что ли, не видишь?


Поэтому она молча наливает в закопченный чайник огненную воду до самого верха. Далее похмельный покупатель перечисляет, закусь: хлеб, чай, сахар, селедку, банку соленых огурцов. И уже расплатившись, вдруг спохватывается:
- Да, чуть не забыл. Дай-ка мне еще мелкокалиберную винтовку.


Продавщица подает ему тускло поблескивающее, смазанное ружейным маслом оружие. Все просто. Никакого разрешения на его приобретение не требуется. Плати двадцать пять рублей - и смертоносная игрушка твоя. К винтовке нужны боеприпасы? Пожалуйста, вам сколько? Пачка, пятьдесят штук - пятьдесят копеек. Цинковый ящик сорок два рубля. Стрелять - не перестрелять за год. Уходя из магазина, похмельный говорит неизвестно кому:
- Хорошая была у меня малопулька. Жаль, потерял, не помню где…


Через дней пять подошла очередь нашей метеостанции на завоз грузов: горюче-смазочных материалов, продовольствия, метеоприборов. И мы с Мартыном располагаемся на каких-то ящиках. Самолет гудит, дребезжит. Если для меня, много летавшего, это ощущение привычное, то мой четвероногий новый друг, несмотря на свой спокойный, взвешенный характер, от остроты незнакомой ему ситуации на первых порах слегка приходит в волнение. Он смотрит на меня, и в его глазах я читаю вопрос: «Что это?». И говорю ему:
- Не бойся, старина, все будет хорошо.


Не проходит и часа, как наш самолет совершает посадку на лед, заковавший своим панцирем озеро в окружении чахлых лиственниц.


Нас встречают двое работников метеостанции, три оленьи упряжки с каюрами и свора собак. У каждой из групп свой интерес. Моих новых коллег интересуют письма из дома, это во-первых. И во-вторых, новый их товарищ по работе: что он собой представляет? Здесь ведь не какой-нибудь завод или контора на Большой земле, где тебе может не быть никакого дела до тех, с кем работаешь. Здесь люди проводят вместе все двадцать четыре часа в сутки, несколько лет как один день.


Чукчей-каюров не волнуют такие психологические тонкости. Им бы только побыстрее привезти на своих грузовых нартах с впряженными в них оленями на метеостанцию то, что привез самолет, кроме ГСМ. Слишком короток зимний день, чтобы можно было сегодня со всем управиться. Слишком велико нетерпение сесть за стол, разлить по стаканам спирт. А бочки с бензином можно будет перевезти и завтра, и через неделю, куда они денутся.


Ну, а местные собачки первым делом бросаются на новенького. Только собаке дано понять, что случится в следующую секунду: всеобщая свалка или мирное обнюхивание с взаимным помахиванием хвостами в знак собачьей дружбы.


Мартын недвижен. Он как бы говорит здешним своим сородичам:
- Вам решать, как будем жить дальше.


После короткого знакомства местные собаки приходят к выводу, что пора закурить трубку мира. И потому вместе с новичком дружно бегут вслед за тяжело груженными нартами к виднеющемуся на фоне скалистой горы дому метеостанции.
На прощание Бочкарев подарил мне мелкокалиберную винтовку, отговорив покупать в магазине новую.


Надо было очень уважать дарителя, чтобы поверить его словам и принять этот дар. Дело в том, что это была не просто винтовка, одна из многих тысяч себе подобных. Это было бывшее огнестрельное оружие, мало на что годное, место которому было в электропечи - на переплавке.


Конечно, она, как это свойственно «рабочему» оружию, имела свою историю. Клеймо на ней говорило, что изготовили ее в Туле в первом послевоенном году. И ее хозяин или хозяева обращались с ней самым варварским способом. Приклада у нее не было, он сгорел в костре на окраине поселка, там и подобрал тулку Бочкарев. На ее тонком (с палец музыканта) стволе были два больших вздутия: какой-то недоумок стрелял из нее, опустив ствол в воду.


Если бы он такое проделал с охотничьим ружьем, эффект получился еще более впечатляющим.


Однажды стал невольным свидетелем такого случая. Немолодой опытный охотник выстрелил дуплетом по проносившейся над головой утиной стае. Стрелок перед этим не проверил стволы, а в них попал, подтаял, а потом замерз снег. Стволы стали похожы на не очищенные до конца бананы. Как перепугался охотник, можно представить. Он еще хорошо отделался.


- Возьми, - сказал мне тогда мой первый наставник, в охотничьем деле Валентин Бочкарев, - доведи до ума. Она лучше, чем новая.
- Выбрось, - посоветовал через час мой будущий начальник. - Она ни на что не годится. Ни точности выстрела, ни убойной силы у нее не будет. Я уж не говорю, что этой железякой ты всю таежную живность распугаешь. А уж как будут смеяться чукчи, ты это скоро сам увидишь. Поэтому дуй скорее в магазин, купи новую. До отлета еще успеешь. Если нет денег, я дам взаймы.


Но для меня авторитетом в охотничьем деле был пока только Бочкарев. Начальнику же моему этот авторитет в моих глазах предстояло еще заслужить.


Возвращение к жизни столь глубоко пострадавшей тулки я начал с приклада. Конечно, для него лучше всего подошел бы кусок орехового дерева. Но эта южная неженка не растет на вечной мерзлоте. Поэтому пришлось довольствоваться чурбаком тополя, более чем распространенного в тех краях и легкого в обработке. В глубине приклада устроил тайник, запиравшийся металлической заслонкой. Там хранился на всякий случай НЗ: по дюжине спичек с пропарафиненными головками и целевых охотничьих патронов. Все это было надежно упаковано в… презерватив.


Колымская зима в разгаре. Все живое попряталось от мороза. Кто в берлогу, кто в нору, кто из гнезда нос не высунет. Ну, а не имеющие своих жилищ, просто поглубже зарываются в снег. Один такой, если можно так сказать, снегожитель слегка даже напугал меня. Едва я подошел к заснеженному, как и все вокруг, ручью с поэтическим названием Катюша (так, говорят, назвал его некий геолог, первым наносивший на карту местности этот водоток), буквально у меня из-под ног с шумным трепетом широких крыльев взмыл из-под снега глухарь, чтобы исчезнуть за вершинами высоких лиственниц. Искать беглеца я не стал. Небось, улетел с перепугу на ту сторону реки, ищи его теперь. Проще найти другую добычу. Холодно. Ночью и особенно под утро температура воздуха держится в пределах минус 57-63 градуса. Днем мороз опускается до 47 градусов. Круглыми сутками напролет по глубоко протоптанным ими в снегу тропам носятся неугомонные зайцы. Конечно, будешь так носиться, когда есть враги пострашнее мороза. Все лесное зверье видит в такие морозы: в бедном косоглазом чуть не единственный источник пропитания. Ни волк, ни росомаха, ни рысь, ни лиса, ни песец не откажутся от зайчатинки. Не является исключением человек. Охотники расставляют на заячьих тропах петли, в которые нет-нет да и угодит не только косой, но и лиса или песец, гонявшиеся за зайцем.


Мои коллеги хоть и были заядлыми охотниками, но в такие холода предпочитали сидеть дома. Мне же по неопытности охота в зимнем лесу представлялась весьма романтичной. От мороза трещат лед на реке и стволы вековых лиственниц? Ну и что, у меня экипировка чукотского оленевода, доставшаяся мне «по наследству» от того человека, на замену которому я приехал сюда работать. От него же ко мне перешли на службу две лайки - серо-бурый Роман и его рыжий сын Дружок. Плюс мой «профессор» Мартын. Далеко от дома удаляться не буду, как только почувствую, что замерзаю, тут же поворачиваю домой.


Это моя первая на новом месте охота. Собаки стараются вовсю. Во-первых, сами соскучились по настоящему делу, коим является охота - первейшее занятие человека и основное каждого хищника, а собаки относятся к этому многочисленному отряду. Во-вторых. Они стремятся показать себя с самой лучшей стороны не только одна другой, но и своему новому хозяину. Глухаря спугнули, куропатки близко к себе не подпускают, стая за стаей врываются с лиственниц, едва завидев устремляющихся в их сторону собак.


Все чаще и чаще растираю рукой лицо. Что-то не ощущаю нос при прикосновении к нему рукой. Поворачиваю в сторону дома. На пригорке выстроилась группка молоденьких лиственниц. Собаки вспугивают рябчика. Испуганно пискнув, он перелетает полянку и прижимается к стволу дерева. До него метров двадцать. Стреляю. Он с тем же пугливым посвистом переносится на очередное дерево. Что за чертовщина? Так продолжалось до тех пор, пока я не догадался посмотреть на мушку винтовки. Ведь видел, что она «народная», но не придал этому значения. Оказалось, что сделана она из олова, к тому же не закреплена наглухо, хлюпает туда-сюда.


- А где же добыча? - спросил меня начальник метеостанции, когда я поспешно возвратился домой с пустыми руками и обмороженным носом. - Устроил в лесу настоящую канонаду. Наверно, настрелял целый мешок глухарей и куропаток?
- Это я в рябчика стрелял.
- Где же он?
- Улетел.
- Стрелок, - ухмыльнулся начальник.


Начальник иронически посмотрел на меня, хотел, видно, сказать что-то язвительное, но передумал. Наверно решил: «Зачем горбатому говорить, что он горбатый?». Я поставил новую мушку. Извел пачку патронов, прежде чем винтовка стала такой, как я хотел: центрального боя. Куда навел ствол, туда пуля ляжет, не надо брать под яблочко, учитывать поправку.


Какое же это увлекательное занятие: стрельба. Причем, не в тире, не на полигоне, а на природе, где мишени и подвижные, и неподвижные. Тонкие, едва заметные веточки на дереве или сидящая на нем куропатка; шляпка чуть вбитого в дерево гвоздя или убегающий заяц; белка на самой вершине лиственницы, или даже отверстие в центре мишени размером с пятак, оставленное выстрелом соперника. Дешевые патроны позволяли в те времена расходовать их бессчетно, а значит, находиться в прекрасной спортивной форме.


Я говорю здесь о стрельбе только из нарезного оружия. Прелесть охоты ружейной - это отдельная тема.


Чтобы закончить осанну моей надежной тулке, скажу только, что о ней можно написать целую повесть. Чукча, как тот хохол: ни за что не поверит, пока сам не проверит. Так вот, среди таежных жителей моя винтовка пользовалась такой же известностью, как мой «профессор» Мартын. Поэтому я сравнивал их - Мартына и винтовку - с конем и шашкой казака: оба они надежно служили своему служивому.


Сколько раз меня просили продать мою тулку или обменять ее на что-то. Я отвечал, что друзей не продают и не меняют. А потому, уезжая, подарил свою винтовку тому, кто ничего за нее никогда не предлагал, а только по долгу смотрел на нее грустными глазами, когда изредка приезжал с отцом или другими оленеводами к нам на метеостанцию. Это был рослый худющий чукотский подросток, которого звали Дима Ходьяло. Спустя не так уж много лет он станет бригадиром оленеводов, самым молодым героем соцтруда.


…В один из дней, когда чуть «потеплело», мы вышли на охоту - три лайки и их новый хозяин. Теперь мы были одной командой. На широких охотничьих лыжах я шел по глубокому снегу. Спина была мокрой от пота - и одновременно ее жгло морозом. Ромка и Дружок бежали где-то впереди, прочесывая перед нами с Мартыном широкую полосу. Роман нашел одну белку по свежему следу, оставленному ею у своего гнезда на толстенной высокой лиственнице. А затем и Дружок (обладатель удивительного тонкого слуха) издалека услышал, как по стволу дерева другая белка вскарабкалась в свое гнездо.


А что же Мартын? Он в это время кружил по небольшой прогалине, где было много безнадежных старых беличьих следов. Эту прогалину Ромка и Дружок пролетели, не задержавшись ни на миг. Что он тут ищет? Если здесь когда-то и жила белка (между прочим, одна из представительниц лучшего в мире якутского кряжа - цвет пепельный с голубым), то давно откочевала. По степени твердости снега можно довольно точно сказать, когда этот «автограф» появился. Такие старые следы собаки ведь не берут. Это все равно, что вскрыть гробницу древнего владыки и по его зубам узнать имя его триста сорок седьмой, самой любимой наложницы.


И я понял, что Мартын, будучи преклонного возраста и болезненного здоровья лесным трудягой, не в состоянии конкурировать в деле с более молодыми коллегами, изображает передо мной видимость работы. Если так было на самом деле, то актером Мартын оказался великолепным. Он пробегал от одной цепочки следов к другой, еще и еще раз зачем-то обнюхивал ствол дерева, потом оказывался в стороне, чтобы, как представлялось, оценить картину в целом.


А как он иногда приостанавливался, чесал голову лапой, будто человек чешет затылок, столкнувшись с какой-то трудной проблемой. Артист!


Тем временем Дружок вспугивает глухаря. С шумным хлопаньем крыльями тот вылетел из-под снега и садится на ветку ближайшего дерева. Видно ждет, пока собака убежит, он тогда вернется на свое «пригретое» место.


О том, что лайка обнаружила именно эту заманчивую птицу, говорит то, что Ромкин сын не лает азартно, как на белку, а слегка подвывает. Хоть глухарь не очень боится собаку, сидя на своем безопасном суку, но кто знает, что там у него в его небольшой петушиной голове. Вдруг ему голос собаки не понравится, взмахнет крыльями и улетит, чем тогда собака докажет хозяину свою преданность и пользу? К тому же их совместная с человеком добыча - это их еда. Глухаря хозяин сьест сам, а беличьи тушки отдаст ей. На ходу за полминуты с помощью ножа снимет пепельно-голубую шубку, а еще теплый кусок мяса бросит помощнику. Как тут не стараться!


В предвкушении еще одного хорошего трофея спешу на голос Ромкиного удачливого отпрыска.


Невысоко на ветке лиственницы сидит крупный черныш. Я уже по небольшому опыту знаю, что колымские глухари не столь пугливы, как на Большой земле, или на материке, как здесь говорят. Главное - не делать резких движений. Мы с Бочкаревым ходили на охоту недалеко от поселка. Я с изумлением увидел, как на высоких деревьях сидят эти птицы. И куда ни поверни голову - каждым глазом видишь их не менее двух. А первым нам встретился тогда целый выводок. Семья из восьми птиц.


- С какой ты начнешь? - задает мне вопрос, как ехидный экзаменатор, Валентин.


Конечно, я могу ему ответить, что «мы этого не проходили», я впервые в жизни на самой настоящей охоте, как и впервые вижу этих таких красивых и больших птиц. Но это вопрос на засыпку. Конечно, я начну с той, что сидит выше всех, а значит, и сбить ее труднее. Но я хоть и начинающий охотник, но стрелок неплохой. В армии чуть не заработал краткосрочный отпуск именно за меткую стрельбу.


Службу я начал с учебки в отдельном батальоне связи, находившемся на правах самостоятельной воинской части. Однажды случилась инспекторская проверка. Поговаривали, что она была вызвана тем, что наш комбат должен был пойти на повышение. А может, это была просто плановая проверка. Но только отстрелялись солдатики ровно на три с половиной балла, что было отнюдь не лучшей строкой в аттестацию комбата. Проверяющие решили пойти навстречу выдвиженцу и приняли соломоново решение: пусть покажет свою выучку один из тех солдат, кто не участвовал в зачетной стрельбе.


Сам старшина роты примчался с полигона за мной в солдатскую столовую, из нарядов в которую (в очередь и особенно вне очереди) я не вылезал. Там всегда находилась каторжная работа, на которую меня посылали долболобы - командир отделения и помкомвзвода за то, что я в своем наивном донкихотстве указывал им на их долболобство.


К моменту прибытия старшины я проделал массу тяжелой работы, и у меня тряслись руки от усталости. Тряска усилилась, когда старшина передал мне слова командира части:
- Передайте этому солдату, что если он отстреляется на четверку, завтра же поедет в краткосрочный отпуск: десять суток.


Я сказал старшине, что мне надо взять с собой на полигон свой СКС - самозарядный карабин Симонова. Потому что я к нему привык, а он признал во мне стрелка. Из него не надо целиться выше или ниже яблочка, как чаще всего это бывает с нарезным оружием и что, на мой взгляд, снижает в какой-то мере точность стрельбы. Нет, мой СКС посылал свои разящие пули калибром 7,62 точно туда, куда стрелок укажет. Из благодарности к нему я даже запомнил на всю оставшуюся жизнь его номер, как имя: 1654.


К сожалению, старшина не позволил захватить с собой на стрельбище моего друга 1654. То ли чужой карабин оказался непривычным, то ли у меня от тяжелой работы так тряслись руки, или еще что, но я закончил стрельбу с оценкой на грани двойки. В итоге комбат не получил повышения. За что я при первой возможности был отправлен к новому месту службы - в роту связи Качинского авиационного училища, где уже через неделю стал помкомвзвода. Неисповедимы пути Господни.


Но вернемся к нашим глухарям. Мы остановились на том, что я выбрал наиболее трудную мишень - сидящего на самой вершине высоченной лиственницы крупного черныша. Я его поразил, конечно, первым выстрелом. Но чего добился? Он падал, сбивая густой снег, налипший на ветвях дерева и вспугивая остальных птиц. Все они улетели.


Валентин улыбается по-доброму и смотрит на меня глазами старшего брата:
- Ты понял?


Еще бы не понять. Одной такой промашки хватит, чтобы никогда больше так не стрелять.


- Я тебя прошу, - сказал мне на прощание Валентин, - если тебе попадется глухариный выводок, не стреляй самочек. Иначе скоро в тайге от этих птиц останутся одни воспоминания.


Через два десятилетия я снова в тех же местах. И имел невеселую возможность убедиться в правоте последних слов Бочкарева. Сам же всегда старался придерживаться слова, данного когда-то своему первому наставнику на охотничьей тропе. Без настоящей надобности никогда не стрелял зверя или птицу, не видел в таком варварстве предмет развлечения. Оружием только добывал еду.


…К радости Дружка я поднимаю и отряхиваю от снега нашу с ним добычу. А все на том же месте начинает лаять Мартын. Странно, голос у него сейчас не как всегда, со старческой хрипотсой, а прямо по-щенячьи звонкий. Он раз за разом подпрыгивает и скребет передними лапами ствол огромной лиственницы. Такой нам на топливо в нашей ненасытной печке хватит не меньше, чем на три недели.


Внимательно осматриваю вершину дерева. На самой маковке, среди темных, почти черных многочисленных веточек, едва различимо с земли беличье гнездо. Но мало ли в лесу пустующих беличьих и иных гнезд?


И я говорю Мартыну:
- Кончай ломать комедию. Тоже мне профессор.


Я слышал, что в большие морозы белки собираются по несколько зверьков в одном гнезде. Так теплее. Раз они в панике (из-за лая собаки), то не только не покидают своего гнезда, но и не высовывают из него свой любопытствующий носик, но есть способ заставить их сделать это. Стучу палкой по стволу лиственницы. Тишина, никакой реакции. Зато Мартын заводится все сильнее, доказывая тем самым, что гнездо обитаемо. Что ж, проверим иным способом. Стреляю по гнезду. С испуганным цокотом из него вылетают несколько перепуганных белок и прячутся с обратной стороны дерева. Мартын с улыбкой смотрит на меня. Да, собакам, как и людям, свойственно в хорошие минуты жизни улыбаться. Мартын теперь не обращает внимания на зверьков, он тем самым как бы говорит мне:
- Я сделал свое дело. Теперь слово за тобой.


В гнезде оказалось сразу шесть жильцов. Когда я вскоре рассказал об этом чукчам-оленеводам, людям, проводящим в тайге год за годом всю жизнь, они сказали мне, что, как им известно, наибольшее число белок, обнаруженных в одном гнезде, – пять.


Вот так, само собой, без моего малейшего участия, у моих четвероногих друзей сложилось разделение труда: молодые ищут белку, рябчиков и глухарей по свежим следам или звуку, а немолодой, степенный профессор Мартын работает в основном по старым, смерзшимся в комок следам. Осенью, когда сезон охоты только начинается и снега почти нет, Ромка и Дружок неутомимо носятся по звонкому лесу и находят белки много больше, чем это в состоянии сделать пожилой, годящийся им в прадедушки Мартын.


Совместная работа с Мартыном не только сблизила нас. Она позволила, как мне кажется, понять, от чего это многоопытный мой четвероногий помощник в затруднительных случаях, когда разгадывает заданную ему его жертвой шараду, чешет голову. Очевидно, в эти минуты из-за переживаемого им волнения начинает напоминать о себе пуля, оставленная там каким-то негодяем. Специалисты ведь говорят, что собакам, как впрочем, и другим животным, свойственны те же болезни, что и людям.


И еще я понял, что, не обладая резвостью молодых своих коллег, их острым слухом, Мартын, по сути пенсионер и инвалид, компенсирует свои слабости умом и опытом. Недаром же его знали по имени все жители поселка Отолон, из которого я его привез. Да и за сотни километров от поселка он был известен. Чукчи, часто наезжавшие к нам на метеостанцию, нередко говорили мне о моем друге:
- Холостая собацка, умная собацка.


Раннее лето. Невзрачные в другое время года ручейки и даже сухие протоки выглядят полноводными реками, несущими к Колыме, а затем в Ледовитый океан свои настолько же холодные, насколько чистые воды. На их каменистом дне отчетливо просматривается каждый камешек, каждая соринка. И грациозно резвящаяся рыба: хариус, линок, конек. Мы, трое работников метеостанции, дружно забрасываем в воду удочки. Собакам скучно глядеть на наше безделье, они предпочитают активный досуг. И они убегают на расположенный за нашей спиной Заячий остров. Это его неофициальное название. А прозвали мы его так потому, что у косоглазых это любимое место сборищ.


Скоро Заячий остров оглашается азартным лаем собак. Мы не реагируем. Потому что идет отменная поклевка. Хватит нам и на уху, и на жареху. А собачки после долгой и лютой зимы пусть порезвятся на прогретом воздухе, побегают за зайцами для пользы здоровья, глядишь, тоже добудут себе пропитание.


Но, видно, несмотря на все старания, собакам не удается догнать ушастых. Иначе чего бы они вдруг прибежали к нам и стали дружно лаять на нас, по-своему, по-собачьи ругать, что не хотим составить им компанию на охоте? Разве вы, люди, забыли, сколько раз мы вместе добывали этих белоснежно-пушистых быстроногих ушастиков, чье мясо так вкусно. Мы предпочитаем свежатину, вы, люди - тушение мяса с большим количеством лука и специи. Ведь у нас с вами сложилось именно здесь, на этом острове, разделение труда, которое мы вам подсказали. Вы прячетесь, мы нагоняем зайцев прямо на вас, и вам останется только сделать выстрел. Что случилось, мы готовы к работе, а вам не только лень, но и смешно.


Первым поворачивает назад, к острову, Мартын. За ним исчезают остальные.


Спустя какое-то время я поднимаюсь на пригорок, чтобы срезать себе из тальника удилище подлиннее. Что-то привлекает мое внимание. Смотрю на остров и соображаю. Вместо собачьего гвалта - теперь только короткий, со стариковскими всхлипами голос одного лишь Мартына. И что я вижу? Мартын неторопливо, насколько позволяет его изношенное здоровье, гонит пару зайцев, для остраски слегка взлаивая. Рядом с ним скачет на трех лапах (четвертую зимой потерял: отморозил, попав в капкан) - Мукулла. Этот молчит. Он почти никогда не лает. Больше воет. Потому что его папа - комсомольский волк. А мама откровенно игнорировала собак, даже самых лучших. Она предпочитала крутить любовь только с волками. За что и поплатилась. Якут, ее прежний хозяин, полагает, что ей повстречалась очень ревнивая волчица.


Между тем, убегающим на хорошей скорости зайцам предстоит у обрыва крутой поворот. Как на стадионе бегунам, только круче. А это значит, что им вот-вот придется на какую-то секунду притормозить, сбавить скорость. И вот здесь-то их и ждут затаившиеся в засаде, в прошлогодней траве и редких зеленых кустах здоровые собаки: Роман, Дружок и мое новое пополнение Пушок. Мне его отдали чукчи: слишком суровым помощником оленеводам он был, чуть что не так, и кровь оленья пролилась. Мгновенный бросок - и пять собак разрывают зайца на куски.


- Видали, что Мартын придумал? - с гордостью говорю я колегам.
- А может это придумал Микулла? - ревниво возражает Николай. - Он же полуволк.


Если подсчитать, о чем говорит обычно Николай, то семьдесят процентов им сказанного относится так или иначе к его Мукулле.


- Что-то твой Мукулла не придумал этого раньше, когда здесь не было Мартына, - возражаю я. И моему оппоненту нечего мне ответить.


…Вместе с Мартыном мы совершаем обход озера. Оно невелико: километра полтора в длину и меньше километра в поперечнике. На его лед мы приземлились с Мартыном зимой, когда прилетели сюда на Ан-2. Тогда здесь свистел пронизывающий до костей ледяной ветер. Теперь же над темной водной гладью носятся стаи турпанов, кряков, шилохвостей и других представителей утиных племен. И как где-нибудь в зоопарке, неспешно плавают три изящные пары лебедей, косят на нас бусинками глаз. Не знаю, какое название носит это озеро на карте, и нанесено ли оно на карту вообще, но мы его называем, конечно, Лебединым.


А мы с Мартыном заняты тем, что сейчас называют рэкетом. Точнее, можно сказать, рэкетом щадящим. Утки у самой воды устроили свои гнезда, начали откладывать в них яйца. Вот мы и решили набрать их понемногу: по одному-два из гнезда. При таком ясаке утки не потеряют желание нестись дальше, а мы несколько дней можем есть глазунью и омлет. Мартын, правда, не очень верит, что и ему что-то перепадет.


Вода в озере темная от большого придонного слоя ила, глубина, как я летом установлю, меньше двух метров. А еще через несколько лет, когда уеду отсюда, пойму, что озеро практически прожило свой век. Это вытекало из открытия, сделанного моим магаданским знакомым молодым ученым Савелием Томирдиаро. Он доказал, что озера имеют свойство кочевать, что они, как живые организмы: рождаются, развиваются, стареют и исчезают с лица Земли.


Мартын приостанавливается, поворачивает голову и нюхает воздух. Невольно тоже оборачиваюсь. Не так далеко от нас стоит крупный олень. Вытянул шею, насколько это возможно, приподняв голову, он тоже, как и Мартын, нюхает воздух. Пахнет человеком и собакой. Эти запахи скажут оленю больше, чем глаза. Потому что у оленей от природы не очень хорошо со зрением.


Я снимаю с плеча мелкокалиберную винтовку. Нет, я вовсе не собираюсь применить ее против домашнего оленя. Хотя, откровенно сказать, это было бы нелишне. Сейчас такая пора, что мы давно сидим без куска свежего мяса. Оно бы у нас имелось: чукчи бы привезли, да и сами не безрукие, но негде его хранить. Чукчи нам разрешили: если увидите отбившегося от стада оленя, он ваш. Потому что даже самый одомашненный олень на сам деле полудикий. К тому же тяготеющий к своему вольному собрату дикому оленю-буюну. Беда, если в стадо совхозных оленей затешется ненароком из-за недогляда пастухов, окарауливающих стадо, хотя бы один самец-буюн. Это значит, что за собой он уведет на просторы тайги и тундры целый косяк потерявших голову из-за красавца буюна важенок. Отыскать их летом - почти безнадежно.


Очевидно, у оленей, как у людей. Чукчанки говорят:
- Русский музик хоросий: мяса много.


В понятие мяса они вкладывают нечто иное, чем бесформенная плоть. Это именно та плоть, что привлекает женщину…


Не стреляю я потому, что вижу: это старый ездовой олень. Об этом говорят характерные потертости на его серо-бурой шкуре. Если б он не совершил ранней весной, в начале отеля в стаде, побег, то зимой, в период массового забоя, пошел бы на выбраковку.


Есть его мясо невозможно: оно жесткое и очень пахнет потом…


Поэтому я решаю выстрелами напугать его: пусть убегает, может, возвратится к своим. Очевидно, где-то недалеко отсюда выпасается одно из совхозных стад. Но едва я передернул затвор, как Мартын с лаем бросился на старого, как и он сам, оленя и прогнал его от берега озера. Через несколько минут олень исчез за деревьями. Для меня так и осталось загадкой, почему Мартын это сделал? Он ведь не был глупым пустобрехом. Может, вспомнил молодость, когда довелось охранять оленье стадо и возвращать отбившихся от него животных? Тем более, что Мартын гораздо быстрее человека смог установить, что это был не буюн, а олень-работяга, который почти круглый год, что называется «упирается рогом».


Мне не хотелось видеть в поступке Мартына желание спасти трудягу от моей пули. А для чего бы еще я снимал с плеча винтовку и передергивал затвор, думал, наверное, мудрый пес.


А еще через день к нам на метеостанцию пришел знакомый пастух из бригады совхозных оленеводов, с которой мы особенно дружили. Он передал просьбу бригадира (русского, женатого на чукчанке), чтобы я пришел к ним помочь провести отел. Рук для такого дела в бригаде не хватало.

 .

Переведення в електронний вигляд: Бутенко О.П.


 На нашому сайті Ви маєте змогу ознайомитися з творами письменників та поетів Нікопольщини:

 .

.

Last Updated on Thursday, 05 December 2013 17:40
 
Нікополь Nikopol, Powered by Joomla! and designed by SiteGround web hosting