On-line

We have 139 guests online
Besucherzahler singles
счетчик посещений


Designed by:
SiteGround web hosting Joomla Templates
PDF Print E-mail
Нікополь літературний - Кричевський Аді
Tuesday, 07 February 2012 16:37

Кричевський А.
Журналіст,
кандидат історичних наук
м. Нетанія, Ізраїль
Біографія

 

Еврейская месть


Памяти мамы, подарившей нам,
трем ее старшим детям, жизнь не единожды


Часть первая

1


Замирает жизни бег.
Умирает человек.
Прежде, чем предстать пред Богом,
Подбивает он итоги.


(Из стихов, написанных накануне репатриации)


Предстать пред Богом хотелось бы как можно позже, а вот подвести, скажем так, промежуточные итоги, пока память еще не подводит, можно и нужно. Прежде всего для самого себя, чтобы понять, что в этой жизни ты сделал не так. Тогда бессмертная твоя душа в новой ипостаси будет лучше и чище. Если, конечно, верить в бессмертие души.

Каждый раз, когда я приезжал на несколько дней во время отпусков к маме, мы вспоминали с ней что-нибудь из давно минувшего. При этом она нет-нет, да и скажет:
- Не придумывай больше пуда. Ты этого не можешь помнить, ты был тогда слишком маленький.

Как же не помню, если могу обрисовать это воспоминание в подробностях, в красках и, кажется, даже в запахах.

Я помню себя с того самого дня, как только стал ходить. Мама куда-то ушла и оставила меня одного. На мне была только рубашонка темно-серого цвета до колен. Я забрался под стол и у ножки стола слева навалил кучу. Тут кто-то чужой зашел в комнату. Я затаился. Он постоял-постоял и ушел, меня не заметив.

Ну, а разве я не помню, как в трехлетнем возрасте едва не стал убийцей своего только родившегося брата Вовы? До сих пор, кажется мне, в ушах звучит истеричный крик тети Беллы - лучшего в Никополе специалиста по приготовлению знаменитой еврейской гефилте-фиш. Тетю Беллу даже не евреи просили в канун какого-нибудь семейного торжества приготовить ее коронное блюдо. А в тот момент знаменитая кулинарка и наша соседка изо всей мочи кричала:
- Еля, иди быкыцер. Вэй из мир!

Мама прибежала, бросив копать огород в его дальнем конце. Поцелуй Вовке, мне - шлепок, поцелуй брату - мне по попе. Все, как полагается нормальной еврейской матери. Потому что настоящая еврейская мама наказывает и ласкает своего ребенка одновременно. А поскольку нас у нее тогда было двое (только двое), то произошло недоразумение: одному - ласка, другому - таска.

Если вы обо мне подумали, что я имел в самом нежном возрасте садистские наклонности, то вы очень меня обижаете и заблуждаетесь сами. Дело было так. Незадолго до рождения Вовы жившие у нас квартирантами студенты спросили у меня:
- Кого ты хочешь, братика или сестричку?

Не задумываясь, я ответил, как о давно решенном:
- Братика.

Потому что когда буду драться с мальчишками, братик мне всегда поможет. На что последовало:
- Дурак ты, пусть лучше будет сестренка. А брат снимет с тебя твои единственные штаны. Поскольку, как теперь все знают, любовь к частной собственности заложена в нас от природы весьма прочно, то я это предупреждение старших хорошо запомнил. И потому, когда мама ушла в тот злосчастный весенний день копать огород (а был он у нас вместе с садом одним из самых больших в городе, и где-то через год родная советская власть нам его обрезала по самые некуда), она накрыла Вовину коляску марлей от мух и поручила мне смотреть за братом. Скоро он стал орать во все горло, как я его не укачивал. И тут я вспомнил, что мне предсказали мудрые студенты. С криком: «Надоел ты мне, а еще мои штаны заберешь!» я сорвал покрывавшую коляску марлю и запихал ее брату в рот. Он побагровел, подергался и затих. Нетрудно представить, чем бы это закончилось, если бы, на счастье, из-за забора не выглянула тетя Белла.

- Зачем ты это сделал? - кричала мне мама. И я отвечал ей по-еврейски, то есть вопросом на вопрос:
- А зачем он хочет забрать мои штаны?

В тот же вечер студенты-шутники были изгнаны из нашего дома.

В один из приездов я застал у мамы гостью - немолодую женщину, с улыбкой смотревшую на меня. Мама спросила, не знаю ли я, кто она. Я сказал, что, к сожалению, не могу вспомнить.
- А помнишь, как ты организовал побег детей из детского сада? - подсказала гостья.

Еще бы. Поскольку в садике мне сразу не понравилось, то с первого же дня я стал убегать оттуда. Да еще, жалея других детей, уводил их с собой. Чтобы пресечь это, калитку сада стали запирать на замок. Воспитательница не спускала с меня глаз. Но я все же нашел выход. Сказал нескольким ребятам, что надо делать. Пусть для этого каждый из них подберет себе напарника. Воспитательница в тот день в тенечке читала нам сказки. Она была спокойна: я все время неотлучно был у нее на глазах. Зато другие дети время от времени исчезали по двое. Когда же она отрывалась от чтения и оглядывала своих подопечных, иногда говоря что-то вроде: «А где Нюма и Сонечка, что-то я их не вижу?» - очередная пара заговорщиков вызывалась пойти их искать. А на самом деле - сменить уставших землекопов. Так продолжалось до тех пор, пока лаз под калиткой не был проделан. После чего многие из группы предпочли скучному, размеренному времяпрепровождению в садике свободу уличного бродяжничества. Я ушел не с пустыми руками: прихватил казенное имущество. Дело было летом - самое время готовить сани к зиме. Я убежал тогда аж на улицу Карла Либкнехта, где с помощью прохожих был схвачен гнавшейся за мной тогда еще молодой воспитательницей. Почему-то после этого она стала утверждать, что из меня вырастет или большой ученый, или большой бандит. Увы, она слишком хорошо обо мне думала.

В сороковом году наша семья переехала в Черновцы. Северная Буковина, как и некоторые другие западные районы, незадолго до этого были присоединены к СССР. Для простых смертных такой переезд в тот момент был делом невозможным. Тем более, что мы были самыми что ни на есть простыми смертными: отец работал сапожником. Но его старший брат, единственный оставшийся к тому времени в живых из четырех братьев отца, занимал в Черновицком НКВД высокую должность. Поэтому он сделал через Москву вызов для нашей семьи. Накануне он приезжал по каким-то делам в Никополь, был у нас, и у них с отцом состоялся долгий разговор. Отец сомневался в том, стоит ли оставлять дом, друзей, привычный уклад и ехать неизвестно куда и зачем. Хотя его не назовешь домоседом. До женитьбы он побывал в Киргизии, работал на строительстве Турксиба - Туркестано-Сибирской железной дороги. С тех времен сохранилась групповая фотография с надписью «В память ударной колонны Вязова» (или Вазова).

Слово «ударной» означало не темпы работы, хотя, возможно, они и в самом деле были высокими. Смысл этого слова состоял в том, что колонна шла впереди всех строителей, прокладывала им дорогу.

Дядя говорил отцу:
- Поезжай, Тимка. Поживешь, как человек.

А потом он посадил меня в свою эмку, прокатил по городу, после чего водитель притормозил, и я побежал домой.

Из переезда в Черновцы мне запомнилось только, что в Кишиневе мы обедали в ресторане, где я пил вкуснейший компот из яблок. С тех пор никогда больше такого вкусного не пробовал. В столицу Северной Буковины мы приехали ранним утром. Стояла ясная и довольно теплая погода, хотя по календарю была зима. Недалеко от вокзала, справа на нашем пути, лежали развалины кирпичного дома, говорили, вследствие недавнего землетрясения. Водитель, который был у нас в Никополе вместе с дядей Ваней, доставил нас на квартиру дяди и его семьи. Квартира была огромная, с высокими потолками, я еще такой не видел. У жарко полыхавшего камина стояло кресло-качалка, на нем лежал плед. Мне нравилось раскачиваться в этом кресле. Только в него сядешь, не успеешь раскачаться, как на колени кот - прыг! Свернется калачиком - и: «Мур-мур».

Так наши родственные семьи прожили какое-то время вместе. Потом мама сказала дяде:
- Нам бы, где комнату снять. Не знаешь, как?

На что тот рассмеялся и сказал:
- Да занимай любую свободную квартиру, хоть в этом доме, хоть еще где. Много местных жителей накануне нашего прихода побросали дома, имущество и убежали.

Между прочим, убежали и хозяева дома, в котором жила семья дяди. Осталась их престарелая мать-еврейка, которая из важной домовладелицы стала ничтожной приживалкой в собственном доме. Ее новые власти поселили в какой-то крохотной подсобке - при наличии в доме незаселенных квартир. Бабушка целыми днями бродила по не принадлежащему теперь ей дому, наводила порядок, что-то бормотала на идиш, а завершала каждую неотчетливо высказанную мысль резонно и отчетливо, но почему-то на украинском:
- Прокляти Советы.

Может быть, чтобы самозваные квартиранты знали, что она о них думает. А те, почти сплошь сотрудники НКВД и их семьи, как бы не слышали антисоветской крамолы. Несколько раз с ней пыталась поговорить на идиш жена дяди Вани тетя Вера - как и моя мама, еврейка, что это может плохо кончиться для пани, несмотря на ее весьма почтенный возраст. Но та, видно, плохо понимала реалии новой жизни и продолжала свое.

Что ожидало несчастную женщину через года полтора, когда Советы поспешно откатятся на запад, - страшно представить.


2


Отец сказал, что никакие квартиры в городе он смотреть не будет. Его вполне устраивает любая квартира в доме, где живет брат. Мама же, привыкшая с детства возиться в саду-огороде, настояла на том, чтобы мы поселились не в квартире, а в отдельном доме «на земле». Так мы стали новоявленными хозяевами дома по улице Роща. Дом был одноэтажный. От входа слева в небольшой комнате была печь, в нее вмурован котел для зимнего обогрева. Стены в комнатах были расписаны золотым накатом.

Первое утро в новом доме я встал раньше всех. Вышел на крыльцо - и в испуге отпрянул. В нескольких шагах от крыльца стояла группа людей в бараньих шапках. Увидев меня, они сняли шапки и поклонились. Мне, мальчишке. Я бегом влетел в дом и закричал:
- Мама, там какие-то люди кланяются.
- Что вы хотите? - спросила мама у кланяющейся и ей толпы.
- Пани, дозвольте в вашем майетке косить траву.
- Да косите. Бога ради. Ведь это не мое.
- Э, ни, пани. У нас так не бувае. Якщо вы тут живете, то це ваше. Скажить, будь ласка, скилькы мы вам повинни платыть? Як прежнему пану, чи бильше?

Мама сказала:
- Если вы моим детям будете носить каждый день два литра молока, я сама готова вам платить.

Весьма довольные итогами переговоров, обе стороны на этом расстались. О том, что рядом с ними поселились хорошие люди, хоть и «совецьки» (ну чем не «хороший человек, хоть и еврей»), сразу же узнала вся округа. Это было заметно по тому, как недавно еще проходившие мимо нашего дома люди, настороженно смотревшие на нас, теперь приветливо здоровались. Конечно, мы и думать не могли в те дни, что это обычное равное и доброжелательное отношение к соседям сослужит нам, в первые же часы войны, добрую службу.

Особенно дружеские отношения сложились у нас с соседями справа Думитру и Маричкой и их детьми, которых было, наверное, семь или восемь. Мы с Вовой были вовлечены на правах равных во все их разнообразные игры. Всю округу они знали, как свои пять пальцев. Незаметно для себя я перенимал их вкусы, обычаи, постигал их румынский язык. Отец разделял привычку соседа выпить после работы кружку-другую пива. Мама заинтересовалась местной кухней. В гостях у соседей нам особенно понравилась мамалыга, которая у румын так же обычна, как борщ у украинцев. Соседка научила маму готовить это блюдо. Радостным для Марички был день, когда в ее доме мама приготовила мамалыгу, а та пригласила соседок, не сказав им заранее, что это национальное блюдо приготовила «совецька». Гостьи ели и искренне хвалили угощение.

Дом, в котором проживало это семейство, - двухэтажный, просторный, с большими окнами, - принадлежал прежде семье, сбежавшей из города накануне вступления в него частей Красной Армии. Думитру с женой и детьми при хозяевах занимали только подвал дома и жили на правах работников. Новые власти заставили батраков занять дом полностью. Именно заставили. Потому что в здешних краях отношение к чужой собственности было несколько иным, чем в восточных, давно и прочно освоенных Советской властью районах. Здесь не был популярным охламонский лозунг «Грабь награбленное». Но вряд ли только широко декларируемым гуманным отношением к людям объяснялась эта доброта новых властей. Причиной скорее было то, что на особняк не претендовал никто из местных представителей власти. Слишком обширен был жилой фонд города, из которого состоялся массовый исход состоятельных жителей перед тем, как Северная Буковина стала Советской Буковиной. К тому же в городе не было еще достигнуто положенное ему число чиновников. Многие органы власти и управления находились в стадии становления. Ну, и пропагандистский эффект нельзя сбрасывать со счетов: заселили почти пустующий барский дом многодетными батраками, и можно трубить на весь мир: «Что дала советская власть трудовому народу», так называлась одна из ленинских статей.

Забегая вперед, скажу, что незадолго до начала войны, перед тем, как отца мобилизовали в армию, в один из вечеров за ставшей традиционной кружкой пива Думитру, всегда любивший поговорить о чем-нибудь, над чем можно бы посмеяться, выглядел испуганным, был молчаливым, время от времени оглядывался, будто опасаясь кого-то. На расспросы приятелей, что случилось, отвечал, что ничего не случилось, просто почему-то настроение неважное. А когда прощался с отцом у нашего дома, взял его за руку и прошептал:
- Ты только своему брату не говори. Мне вчера поздно вечером передали записку от хозяина. - Он коротко кивнул в сторону своего дома. - Пишет, что знает все: и то, что не по своей воле занимаю полностью дом, и что отношусь к чужому добру так же, как относился, когда хозяева здесь жили. Поэтому он мною доволен. Пишет еще, что скоро он вернется и что все очень сильно изменится. А меня он, за верную службу, отблагодарит. - Помолчав немного, пробормотал себе под нос: - Не нравится мне все это, ой, не нравится. - И, не прощаясь, ушел.

Наши земельные угодья с пашней и лугами тянулись неправдоподобно далеко. Никто из нас ни разу не совершил их обход. Нас вполне устраивала большая поляна возле дома, на которой стала дружно поспевать клубника. Даже объединенными усилиями - нашими с Вовкой и приезжавшими изредка на дядиной служебной машине его детьми - Аллой и Стасиком - мы не могли сколько-нибудь заметно совладать с этой замечательной ягодой. Мама по утрам собирала от двух до четырех ведер клубники и на коромысле несла ее на рынок. Возвращалась довольная: быстро распродала. Удивлялась: надо же, здесь клубника дороже мяса. На заработанные деньги купила себе шубку под котик, о которой, по ее словам, мечтала еще в детстве. Правда, носить это дорогое украшение ей не пришлось: в голодные годы войны дороже всего кусок хлеба.


3


Выше я рассказал, как трехлетним несмышленышем едва не стал убийцей своего едва появившегося на свет единственного родного брата. Теперь хочу чистосердечно сознаться в моей еще более преступной антисоветской деятельности. И было мне уже шесть с половиной лет. Незадолго до начала войны мимо нашего дома по полого поднимающейся в гору улице бесконечной колонной стали двигаться войска. С утра я усаживался на забор и смотрел, как шли усталые бойцы. Они, как мне казалось, не замечают ничего вокруг. Во всяком случае, они не обращали внимание, как я приветливо машу им рукой. Безотказные работяги-лошади тянули мощные пушки. Вот только танки проходили редко и понемногу. Изредка к дому подходили военные и просили пить. Я с радостью бросал в находившийся между забором и домом неглубокий колодец оцинкованное ведро и крутил тяжелый ворот, стараясь поднять ведро сам. Тогда бойцы не только благодарили меня за вкусную холодную воду, но и восхищались, какой я сильный. Я считал, сколько танков, пушек прошло от завтрака до обеда, от обеда до ужина. В свое занятие я не вовлек соседских ребят постарше: им это было бы скучно, тем более что счет требует сосредоточенности. А Вовку привлекать к своей забаве было бессмысленно - мал еще. Вот и играл я сам с собой. Говорил:
- Спорим, что после обеда пушек будет больше, чем с утра.

И сам себе отвечал:
- Спорим.

Так было и в тот ничем не примечательный день, когда я в очередной раз был занят своим делом. Вдруг передо мной вырос какой-то человек с невыразительным лицом. На нем был серо-голубой плащ и серая шляпа. Он приветливо поинтересовался, что это я делаю. Получив ответ, он похвалил меня и спросил:
- А рисовать ты любишь?

Какой ребенок это не любит? Я обрадовался, когда он сказал, что дарит мне блокнот и карандаш, а я в нем буду рисовать каждый танк и пушку, которые проедут мимо дома. Конечно, я согласился.

Но рисовать мне пришлось недолго. Едва в моем новеньком блокноте появились первые изображения боевой техники, как ко мне подошли пограничники - офицер и два сержанта:
- Мальчик, а что ты рисуешь?

Я с гордостью ответил, что рисую танки и пушки, которые проходят к границе. Пограничники насторожились.
- Ты сам это придумал или тебя кто-то попросил об этом?

Я ответил, что тут недавно был дядя, который подарил мне блокнот и карандаш и попросил рисовать все, что увижу.
- Как он выглядел? - враз посуровели лицами военные.

Я обрисовал моего незнакомого благодетеля.
- А дома кто из родителей есть?

Тут как раз из дома вышла мама, и они обрушили на нее вопросы. Довольно быстро подозрение с нас было снято. Совсем они успокоились, когда мама сказала, что ее муж - родной брат, конечно, известного им работника НКВД. Уходя, пограничники посоветовали мне все же не слушать больше никаких дядь с их глупыми просьбами.
В то утро я проснулся от невероятного грохота и взрывов. Вовка беззаботно спал в своей кроватке, мамы в доме не было. Отца недавно мобилизовали в армию. Мама стояла на меже между нашим двором и соседским слева и о чем-то громко, взволнованно говорила с соседкой. К нам и влево тянулось густое тяжелое облако черного дыма, поднимавшегося с расположенного неподалеку Черновицкого военного аэродрома. Мы еще не знали, что это было начало войны, а уж тем более не могли знать тогда, что уничтожение этого военного объекта со всеми находившимися там боевыми самолетами сделает его печально известным. Я поднял с пышной черной земли вертикально торчащий колючий осколок длиной с карандаш и толщиной в пять карандашей и тут же бросил: он был как горячим.

На другой день, еще не рассвело, когда к нам в дверь кто-то настойчиво постучал.
- Кто там? - спросила мама через дверь.

В ответ прозвучало скороговоркой:
- Пани, тикайте скориш, бо вам буде дуже погано.

Я по голосу узнал, что это был живший неподалеку вечно спешивший куда-то невысокий мужчина. Он работал где-то бухгалтером. Эта его постоянная торопливость не мешала ему по выходным составить компанию отцу и дяде Думитру за кружкой пива. Более того, если они возвращались после этого по домам позднее и более нагруженные пивом, то только потому, что бухгалтер в эти часы был типичным флегматиком. Он философски подходил к вопросам семьи и говорил:
- А куда спешить? Никуда жинка и дети не денутся.

Уже прибегали к нам не одни соседи с предупреждением о том, что «в ваш майеток немцы один за другим сбросили два десанта». И добавляли:
- Вы тилькы не хвылюйтесь, воны (немцы) покы поховалися, а мы вас не выдамо.

И по их глазам можно было безошибочно понять, кто «сховав» диверсантов...

Мама неторопливо собрала самое ценное и необходимое: документы, деньги, продукты. И можете мне не поверить, но это было именно так: с особой тщательностью она убрала, как говорится, вылизала весь дом, все предметы в нем, оставленные прежними владельцами. Когда мы уходили из дома, и уходили, как оказалось, навсегда, мама сказала, ни к кому не обращаясь:
- Теперь никто не скажет, что тут жила плохая хозяйка.

А мне в память врезалось: горка вымытой фарфоровой посуды с картинками коричневого цвета. Дорогой старинный сервиз.
- Мама, давай заберем этот сервиз.
- Не надо нам, сынок, чужого.

Пока мама занималась уборкой дома, я вызвался сбегать в магазин. Он находился за сквером напротив нашего дома. Я любил эти недальние пробежки и один, и вдвоем с моим двоюродным братом Стасиком, сыном дяди Вани. Потому что мне льстило, как со мной обращался продавец. При моем появлении в магазине он прекращал обслуживать своих покупателей и становился по отношению ко мне сама любезность. При этом он интересовался здоровьем родителей, тем, что слышно нового. Будто мы с ним - старые приятели и ровесники. А сегодня он делал вид, что меня не замечает, хотя моя очередь давно подошла. Я ему: «Будь ласка, дайте мени...», - а он в ответ:  «Следующий!».

Наконец, снизошел до меня. Он сказал:
- А для тэбэ у мэнэ ничего нэма и не будэ.

И когда я убегал из магазина, кричал мне вслед что-то злое.

...Едва мы отошли от дома на несколько шагов, намереваясь идти к родственникам, искать у них приют, как возле нас тормознула полуторка. В кузове находились женщины и дети, наверное, две семьи. Водитель поинтересовался у матери, как ее фамилия. Получив ответ, удовлетворенно кивнул головой, словно говоря, что другого ответа он не ждал. И сказал, что его прислал Иван Александрович. Мама не ответила. Она и так прекрасно знала, что позаботиться о ней и ее малых детях в эти страшные дни во всем охваченном тревогой и паникой городе некому, кроме единственного родственника.

Можно себе представить, сколько же работы было в эти эвакуационные дни у моего дяди. Уже оказавшись в его квартире, мы узнали, что накануне ночью на его дом совершили налет фашистско-националистические бандиты. Но о предстоящем нападении уже знали, поэтому незваных гостей встретили, как надо. А дети с восторгом рассказывали, как из расположенного через один дом костела, с самой верхотуры, бойцы выбивали немецкого диверсанта, подававшего сигналы своим самолетам.


4


Где-то числа 27-30 июня из Черновиц уходил последний эшелон с эвакуировавшимися женщинами и детьми, почти сплошь семьями «совецьких» работников. Женщины по секрету говорили одна другой с гордостью, что вместе с ними эвакуируют банковские ценности. Не знаю, чем объяснялась эта гордость. Возможно, они связывали таким образом воедино себя с достоянием государства и тем самым возвышались в собственных глазах. И, скорее всего, надеялись, что охранять их будут наравне с золотым запасом. И тут, похоже, они были недалеки от истины. Не знаю, как обеспечивалась безопасность в пути других эшелонов с эвакуировавшимися. В нашем же поезде спецвагоны денно и нощно охраняли спецвойска. Почти все время мы двигались на Восток в сопровождении двух ястребков. Они, как птицы, то улетали далеко вперед, то возвращались, вступали в бой с немецкими самолетами прямо над нашими головами, сбивали их, их самих сбивали, и они падали, оставляя короткий шлейф дыма. После чего наш поезд становился на какое-то время совсем беззащитным с воздуха. Хорошо еще, если это случалось среди леса, кустарников или посадок кукурузы. Эшелон тормозил, неслись крики: «Воздух!», женщины и подростки, хватая на руки малышей, убегали подальше от состава.

Первые дни воздушных налетов многие беженцы прятались под вагоны, ожидая найти там убежище. И никто их заранее не предупредил, что делать это категорически нельзя: немецкие асы обязательно простреливали вагоны из пулеметов. Случалось, что единственными жертвами авианалетов становились именно эти люди, тогда как отбежавшие на несколько десятков метров отделывались испугом. Бывало и так, что германские воздушные пираты не обращали внимания на столпившихся у поезда насмерть перепуганных женщин и детей. Их больше привлекали те, кто пытался убежать подальше от творившегося вокруг кошмара. Годы спустя, когда я жил на Чукотке, мне приходилось видеть, как резвятся волки, ворвавшись в беззащитное стадо оленей. С особым удовольствием они рвали глотки не тем животным, кто пассивно ждал своей судьбы, а тем, кто пытался убежать от смертельных быстроногих врагов. Казалось слюной весело ухмыляются. Волки прекрасно понимали, что такое количество мяса им сегодня и в ближайшие дни не одолеть, что большая часть их добычи достанется кому-то, кто не принимал участия в их охоте. Но слишком сильны были азарт и безнаказанность. Эти волки напоминали мне так же резвящихся пилотов Люфтваффе.

Даже нам, детям, казалась смешной маскировка эшелона при помощи нарубленных на коротких остановках веток деревьев, сваленных затем на крышах вагонов. Будто фашистским асам наш эшелон после этого становился невидимым. Какими же долгими казались часы, что мы ползли в своем стреляном-бомбленом эшелоне на Восток без прикрытия с воздуха! Но вот снова над нами задорно, как дельфины в воде, вилась новая пара наших истребителей. Казалось, это, как птица Феникс, восставали из пепла, обломков и пламени, рухнувшие вчера от огня фашистских стервятников наши смелые защитники. Их появление в небе над нами мы встречали каждый раз криками радости.

В иные часы война представлялась просто кошмарным сном. Настолько тихо, мирно все выглядело из окна вагона. Вот подступившая почти к вагонам огороженная территория. На посту - пограничник. Мне эта местность запомнилась еще по пути в Черновцы из-за того, что росшие здесь стройные зеленые березки я назвал тоже пограничниками. Из-за их зеленого наряда. И вот теперь мы едем в обратном направлении мимо этого места. Нам на пятки наступает война, а здесь все так же березки шелестят над головой пограничника. Может, того самого, что стоял здесь на посту прошлый раз. Такая же мирная картина открывалась на невысокие белые горы. Как и тогда, в мирные дни, в гору ползут тучные люди, приезжающие сюда только за тем, чтобы сбросить лишний вес. Запомнилась отставшая от всех, но все же упорно карабкавшаяся вверх необъятная женщина.

А как мы хорошо ехали туда, на западную окраину страны! Чистое купе, внимательный проводник ненавязчиво предлагает вкусно заваренный чай, вагон-ресторан с выбором блюд. А теперь мы возвращаемся в телятниках, едим по дороге - что придется. Но главное - под постоянной угрозой очередного авианалета, который для кого-то из нас станет последним.

Особенно плохо было с водой. Июльское солнце накаляло за долгий летний день переполненные вагоны. Все время хотелось пить, но с каждым днем нам давали воды все реже. При подходе к очередной станции, когда поезд замедлял ход, в вагонах затихали даже самые крикливые дети. Все прислушивались к тому, что сейчас объявит диктор. Скажет ли, где можно получить драгоценную влагу, или: «Граждане пассажиры! Не пейте воду из кранов. Она отравлена. Воду вы получите на следующей остановке. Желаем вам счастливого пути». Тут уж мы, дети, безудержно ревели, а наши матери - были бессильны нам помочь.

В нашем заполненном до отказа телятнике люди ехали сидя на полу, покатом, как говорят на Украине. Среди них не было ни одного мужчины, сплошь женщины и дети. Мужчин призвали в армию. Прежде знакомых между собой семей было мало. Постепенно знакомства налаживались. Новые знакомцы перебирались поближе друг к другу, семья к семье. Что сближало этих порой столь разных по возрасту, характеру, образованию, по социальному положению людей? Не только общая беда. Имело значение, кто, откуда родом, куда собирается ехать в эвакуацию, разделенный с тобой кусок хлеба. Но больше всего в цене была сдержанная уверенность в том, что, как бы трудно не было в данную минуту, впереди все же будет, как говорят израильтяне, коль бесэ-дэр. К таким людям тянулись со всех сторон. Великий врач раннего средневековья Авиценна говорил, что у врача есть для больного два лекарства: слово и скальпель. Слово он ставил на первое место.


5


Через неделю эвакуации под почти непрерывными авианалетами в нашем вагоне стало заметно просторнее. Можно было пробраться к выходу, почти не мешая другим. Одни были убиты, другие ранены. Из вагона уносили тех и других. Вместе с ними оставались на станциях их родные. Мы сидели на хорошем месте - у окна, так что воздуха было побольше да и перемещавшиеся по вагону люди меньше досаждали. И глаз хоть на чем-то мог отдохнуть. Тем более, что был самый разгар лета. Рядом с нами - родственники: тетя Вера и ее дети - Алла и Стасик. Надо сказать, что наши матери почему-то недолюбливали друг друга. Это было тем более странно, что до нашего приезда в Черновицы они не встречались. В дни, что мы жили у них, они поссориться не успели. Через сорок четыре года после описываемых событий мы впервые встретимся со Станиславом, и из разговоров с ним я сделаю вывод о том, что причина прохладных отношений наших матерей - та, что мой отец стал единственным собственником домов, который построил для своих сыновей их отец, наш со Стасом дедушка.

Но в дни эвакуации общая беда, тревога за мужей сблизила этих молодых евреек, их прежняя сдержанность растаяла. Ведь для матери всегда на первом месте - дети. Надо их накормить-напоить, успокоить, при налетах немецкой авиации как можно быстрее вытащить из вагона, отбежать подальше, при этом постараться выбрать место, где находится, как можно меньше людей. Тогда вероятность того, что фашистские асы направят на тебя и твоих детей струю огня, будет меньше. Да не потерять детей при этом из виду ни на миг...

Сперва я не обращал на нее никакого внимания: ну сидит рядом с нами молчаливо угрюмая женщина, видно, очень крепкая, - и пусть себе сидит. Одета, правда, довольно странно: в серый мужской пиджак, под которым одна только комбинация. Но я и не то видел. На одной из станций по перрону шла женщина в одной ночной сорочке. И никто не обращал на это внимание. А когда ей предлагали одежду, она никак не реагировала. Про нашу же соседку кто-то сказал, что знает ее. Она потеряла при бомбежке обоих детей и с тех пор находится в таком состоянии. Потом я заметил под полой ее расстегнутого мужского пиджака сверкающие золотом небольшие ножны на узком ремне, охватывающем ее мощный стан. Тетя Вера, когда я поделился с ней и с мамой своим открытием, улучив момент, тоже присмотрелась к нашей молчаливой соседке и сказала нам, что это у нее финка. Мы не раз предлагали ей поесть, но она или не отвечала, или отрицательно качала головой.

Я бы не стал рассказывать об этой женщине, если бы не последующий случай. Мы только что проехали так понравившееся мне место - то, где березки у самого полотна дороги и пограничник. Вдруг на замедленном ходу поезда в окне показалось лицо какого-то мужчины.

- Куда вы, сюда посторонним нельзя, здесь только женщины и дети. Нам приказали никого из посторонних в вагон не пускать, - заволновались беженки.
- Цыц, дуры, - рявкнул незнакомец и опустился на пол у окна, рядом с нами.

Все обсуждали какое-то время происшествие, возмущались, но ничего поделать не могли. Тем более что непрошеный попутчик, чтобы успокоить женщин, достал паспорт и какую-то справку и предложил ознакомиться с ними всем желающим. Кто-то посмотрел и попытался успокоить остальных. Получив назад свои документы, мужчина спрятал их в левом кармане пиджака.

На ближайшей станции незнакомец попытался выйти, чтобы тотчас раствориться в густой толпе эвакуированных. Тем более что и без нас на перроне было уже много народа. Женщины стеной стали перед ним на выходе из вагона. Но ему удалось прорвать блокаду. Он выбрался из вагона. Еще миг - и в прямом смысле - вспоминай, как его звали. И тут перед ним выросла наша молчаливая соседка. Она совсем не с женской силой схватила его за руки. Невероятно, но дюжий мужик, еще совсем недавно нагнавший страху на целый вагон женщин, слегка подергался и затих. А женщины тем временем вовсю звали военный патруль. Чего-чего, а военных, в том числе патрулей, на каждой станции хватало. Задержанный предъявил патрулю паспорт и справку, которые достал из правого кармана пиджака. Я-то думал, что я один такой наблюдательный. Забыл, что эти женщины были в своем большинстве если не сотрудницами, то женами сотрудников НКВД. Чему-чему, а бдительности они были обучены. Поэтому они вместе со мной закричали, что у него должен быть еще один паспорт в левом кармане. При задержанном обнаружили не один, а целых шесть паспортов, кучу каких-то справок, штампы и печати. Кругом говорили, что поймали немецкого шпиона. Возможно, так оно и было. Но если сделать поправку на всеобщую шпиономанию того времени, то задержанный был, скорее всего, матерым уголовником.

На восемнадцатые сутки пути мы оказались в Никополе. Тетя Вера со своими детьми дней за пять до этого сошла с поезда. Она сказала, что будет добираться к родным местам. Ехать с нами в Никополь она отказалась. Женщины не знали, что впереди их и их детей ждут годы суровых испытаний в фашистской оккупации, что обе они, еврейки, возможно, единственные в своих городах, выживут и сохранят своих детей. Хотя в дальнейшем никогда больше не встретятся.


6


Наше возвращение в свой дом отнюдь не обрадовало Луизу и ее сына Арона, наших квартирантов, на которых мы оставляли все движимое и недвижимое. Было видно, что они уже считали себя хозяевами дома, а тут - на Тебе, Боже, явилась, не запылилась Еля со своими деточками. Мебель в доме была переставлена, появились подержанные шкаф и несколько стульев. Впрочем, в отличие от нас, не сумевших вовремя эвакуироваться из Никополя, Луиза сделала это через неделю после нашего возвращения. Она уехала вместе с другими работниками городского суда, где работала. Напоследок она потребовала от мамы присматривать за ее вещами.
- Слушаюсь, - иронично сказала мама.

Луиза иронии не поняла и не приняла.

В городе еще пока не были слышны звуки приближавшейся войны, но ее зловещее дыхание ощущалось во всем. Население лихорадочно запасалось продовольствием. Особый спрос был на спички, керосин, мыло, соль. В стране, за все годы своего существования так и не решившей проблему обеспечения своих граждан самым необходимым, где даже хлеб в мирное время несколько лет назад выдавался по карточкам, в условиях начавшейся войны все враз стало дефицитом. Но когда за городом загрохотали взрывы и мародеры приступили к грабежу неохраняемых баз и складов, оказалось, что в запасе все же были такие продукты и товары, о существовании которых какая-то часть населения даже не подозревала. Я, например, впервые попробовал кишмиш, которым меня угостил кто-то из добрых старших.

Среди наиболее обсуждаемых тем - уезжать или оставаться, а если уезжать, то куда, как сесть на поезд, кому продать мебель, другие домашние вещи. Все-таки жалко бросать свое добро, всю жизнь оно наживалось, что-то служило еще от бабушки. Приводились доводы pro и contra.

- Немцы - весьма культурная нация. Германия подарила миру таких философов, поэтов, музыкантов, что вряд ли эта страна способна причинить нам горе, - заявлял кто-то из собеседников.
- Я вам больше скажу, - подхватывала соседка. - Мой покойный муж был в империалистическую войну в плену у немцев, так он говорил, что там ему было лучше, чем на передовой.
- Зачем так далеко ходить? Вы возьмите у нас в городе, перед войной, - столько немцев приехало из Германии. Монтировали какое-то там оборудование, принимали продукцию мясокомбината. Они же жили у нас на квартирах. Так что, мадам Галинкина, вам плохо было от них? С ними и поговорить можно было без переводчика.
- А насчет мясокомбината, так я вам скажу, - пытался включиться в разговор невысокий темноволосый мужчина в расстегнутой до пояса рубахе. - Вы знаете, как принимали свиные туши эти немцы? Возьмет немец линейку, замерит толщину сала, и если на два-три миллиметра не так, то не принимает. А вы, мадам, много кушали того мяса?
- Боже упаси. Свинью? Каких глупостей вы говорите.

По мере приближения линии фронта в разговорах не только взрослых, но и детей все чаще можно было услышать слово «жид» и его производные. Советскую власть трудно было обвинить в любви к евреям, но и проявления бытового антисемитизма сдерживались, загонялись вовнутрь. И вот теперь они снова проступали на поверхности жизни. Так холерный вибрион находится где-то глубоко в земле долгие годы и оживает, активизируется при благоприятных условиях. Не раз пришлось услышать в те дни о том, что Гитлер начал войну для того, чтобы спасти мир от заговора мирового еврейства. При этом достаточно было порой посмотреть на человека, это утверждавшего, чтобы понять, что интеллектом он не обременен и бездумно повторяет чьи-то понравившиеся ему слова.

В один из вечеров мама собрала нас с Вовой и повела на железнодорожную станцию. Но до нее мы не дошли. Налетели немецкие самолеты, загрохотали зенитки, заухали разрывы бомб, и ринувшаяся в ужасе толпа едва не растоптала нас. Пожалуй, это была самая страшная бомбежка города до вступления в него оккупантов.

Мама привела нас домой и куда-то исчезла. Я заревел, потому что решил, что она нас бросила, чтобы самой пойти на вокзал, сесть на поезд и уехать. Если бы я мог увидеть то, что еще недавно называлось станцией, то понял бы: уехать отсюда куда-либо никак нельзя.

На соседней улице, Пролетарской, стоял особняк, в котором располагался городской Дом радио. Тротуар перед ним огородили проволокой. Я бежал в густой темноте по улице, орал «мама», успел подумать, что надо это препятствие обойти, и тут же забыл о своем намерении. И горлом напоролся на эту проволоку. Еще больше перепуганный, с ревом прибежал домой. Кто-то из прибежавших на мой плач соседок перебинтовал меня. Рана была неглубокая, но я думал иначе. А вскоре пришла мама. Я заплакал еще громче, потому что был обижен на нее. Успокоился только тогда, когда она дала мне один за другим два коржика, замешанных на топленом масле. Оказалось, что она ходила к знакомым, они обещали немного муки, чтобы еще испечь коржики в дорогу. Если нам, конечно, удастся уехать.

- Я ведь тебе говорила об этом перед уходом, - говорила мне мама.

А я забыл.


7


В один из дней, когда мы еще не потеряли надежды на эвакуацию, мы с мамой стояли в безразмерной очереди за продуктами. Мимо нас двигались отступающие войска, шли беженцы со своим скарбом. А однажды проехала полуторка, в кузове которой сидели милиционеры.

- Вы посмотрите, какая на них форма новенькая. Наверное, по дороге переоделись на каком-то складе. А склад сожгли, чтобы не достался врагу, - высказал предположение высокий мужчина в пенсне, по виду учитель.

А я обратил еще внимание на их сосредоточенные лица, взгляд, как бы уставившийся в одну точку. Казалось, едут не живые люди, а манекены. Никто ни на миг не повернет голову, чтобы получше рассмотреть что-то из встреченного по пути. Магазин все не открывался. Он не открылся и несколько часов спустя, когда мимо нас, но уже в обратном направлении, по тротуару, чтобы не мешать дорожному движению, проследовали те же милиционеры. Они шли какими-то рывками - то плетясь, то совершая ускоренные пробежки. Руками лжемилиционеры поддерживали сваливавшиеся брюки. Потому что брючные ремни у них отобрали, а пуговицы срезали. Их сопровождал военный конвой.

А мы их утром видели, - сказали люди старшему конвоя. - Они ехали в сторону переправы.

- Там мы их и взяли, - сказал старший конвоир, взяв кем-то предложенную папироску. - Высадились они перед переправой. К ним стали подходить бойцы. Дескать, то да се, откуда сами будете, товарищи милиционеры? Закурить не найдется? А они только таращатся, да кивают в сторону своего начальника. Ну, а поскольку мы все предупреждены об особой бдительности на переправах, то без труда их окружили и взяли. Они даже оружие не успели приготовить к бою.

Город стал подвергаться постоянным бомбежкам. Из молчавшей темной тарелки репродуктора раздавался щелчок, и вслед за тем диктор неживым, каким-то механическим голосом повторял:
- Граждане, воздушная тревога!

Но мало кто после этого предупреждения прятался. Люди стояли и смотрели, как в небе появлялись вражеские самолеты. От них отделялись темно-серые бомбы. Пока их было видно, не только взрослые, но и мы, пацаны, имели время высказать свое предположение, в каком районе города они упадут. Те и другие с видом знатоков говорили:
- Не та бомба опасна, которую ты видишь. Эта бомба тебе не достанется. А опасна та, о которой ты не подозреваешь.

Вряд ли с военной точки зрения была необходимость в этом бомбометании. Ведь в городе не осталось воинских частей или каких-то военно-промышленных объектов, представлявших собой опасность для наступавших врагов. Бомбы сыпались на головы гражданского населения. Одна из них упала в квартале от нашего дома в давно опустевшую солдатскую казарму. Пробила крышу, потолок и пол, влетела в полуподвал. И не взорвалась. Так и лежала долгое время серая чушка в ожидании саперов.

Напоминали о себе в эти дни и наши войска, закрепившиеся на другом берегу Днепра. Сколько взрослых и детей пострадало от их бестолкового огня по городу. Нам и нашим соседям Яворам дико повезло, когда между нашими домами врезался в землю такой «гостинец». К счастью, снаряд не взорвался, даже стекла в окнах не пострадали, так как в то утро ставни еще не успели открыть. Интересно, что несколько лет спустя точно в то же место, куда упал неразорвавшийся снаряд, врезался небольшой метеорит.

Воздушные бои над городом были нередкими. Невооруженным глазом было заметно, насколько немцы имеют преимущество в количестве самолетов. Однажды невысоко в небе наш ястребок сражался сразу с тремя вражескими истребителями. Одного он подбил после двух-трех маневров, и тот, оставляя все увеличивавшийся в размерах хвост дыма, рухнул, скорее всего, в Днепр. Отвалил и второй фашистский стервятник, получивший, очевидно, хорошую очередь из пулемета. Но третий оставшийся в небе противник зашел в хвост нашему самолету и безнаказанно всадил в него длинную очередь. Из падавшего самолета отделилась точка. Стремительно приближаясь к земле, она росла в размерах. Летчик опустился как раз на пересечении улиц Комсомольская и Шевченко. Им оказался совсем молодой долговязый парень в летном комбинезоне. Вокруг него выросла толпа. В числе других я тоже высказал пилоту свое восхищение его геройским боем. Но он никого из нас не слушал. Герой откровенно плакал и не замечал этого. Он смотрел в небо, будто видел там картинки недавнего своего боя и повторял:
- Если бы у меня была такая машина, как у немцев, я бы их всех трех завалил.

...В конце шестидесятых по Дальнему Востоку ездил в качестве специального корреспондента газеты «Правда» известный писатель К. Симонов. Побывал он и в Магадане. Конечно, мы пригласили его принять участие в телепередаче. Перед выходом в эфир я рассказал Константину Михайловичу, что в детстве видел своими глазами эпизод, описанный в одной из его книг. И рассказал этот случай. Не поворачивая голову в мою сторону, автор «Жди меня» сказал каким-то скучным и тихим голосом - так, что я должен был прислушаться, чтобы услышать ответ:
- Таких случаев было сколько угодно.

 

8


В городе мальчишки хвастались друг перед другом осколками бомб и снарядов, патронами и другими столь же привлекательными «игрушками». А у меня ничего этого не было. А тут кто-то из ребят подсказал адрес: цейхгауз. Так назывался склад боеприпасов, расположенный в центре города. Правда, наши при отступлении его подожгли, и там уже второй день грохотали непрерывно взрывы. Но если хорошо поискать, то, может, что и найдется стоящее. На другой день потихоньку от мамы я побежал в этот таинственный цейхгауз. Представьте себе длинное приземистое кирпичное здание, одной своей (меньшей) стороной выходящее на улицу. Это и есть цейхгауз. Перед ним - массивные, окованные железом ворота, с сохранившимися на протяжении десятилетий остатками зеленой краски. Если вы откроете ворота, то перед вами будет сильно вытянутый прямоугольник двора. В его дальнем конце и слева - каменный забор высотой метра два. Зачем я это говорю, вы скоро поймете.


В огромном прохладном помещении цейхгауза было темно, таинственно и страшновато. Я постоял немного, пока глаза хоть что-то стали различать. Искать, собственно, было нечего. Из сотен тысяч патронов, еще недавно здесь хранившихся, вряд ли остался хотя бы один целый. В каждом из многочисленных отсеков толстым слоем лежали закопченные до черноты липкие гильзы патронов.


Спустя время мне показалось, что в цейхгаузе есть еще кто-то. Я притих. Перепуганной птичкой билось сердце. Я говорил себе: «Самое главное - ничего не бояться. Это не немец. Тот разве затаится, будучи вооруженным, а значит, хозяином положения?». И я смело направился к выходу. И только нарисовался в проеме двери, как услышал:
- Тю, а я думав, що це нимець шебуршить.

Передо мной стоял замызганный мальчишка. В отличие от меня, ограничившегося всего несколькими черными гильзами, незнакомец набрал их полные карманы. Я к нему сразу почувствовал симпатию, и подумал, что мы можем подружиться. Чтобы поддержать разговор, я сказал небрежно:
- Откуда тут возьмутся нем... - и осекся.

Потому что увидел: выход блокирован. Там стояла какая-то фигура в зеленом. С винтовкой в руках. А на голове - каска. Притом, до сих пор мне так кажется: на каске - рога. Охотно с вами соглашаюсь. Это могло быть следствием воздействия на восприятие действительности средств наглядной агитации. Ведь до этого времени я видел немцев только на плакатах и рогатыми. Между тем, рогатый стоял у открытых ворот и пока спиной к нам.

Вот уж этот немецкий порядок. Было в плане захвата города предусмотрено выставить часового у цейхгауза - его выставили. Несмотря на то, что охранять там абсолютно нечего. Я ведь проверил. А часовой вдруг повернулся в нашу сторону. Мы с парнишкой дружно рванули вправо, к дальнему от часового забору и не заметили, как его перелетели. Вслед нам грохнул выстрел.

Пока жил в Никополе, и позже, наезжая в город своего детства, проходя мимо старинного цейхгауза, я смотрел на этот забор и никак не мог поверить, что пацаном взял такую высоту с первой попытки. Впрочем, на вторую у меня просто не было времени.


9


В городе все больше говорили, что пришли немцы. Но их мало кто еще видел. Люди ведь больше сидели по домам, стараясь без надобности не выходить. Такое быстрое вступление оккупантов - меньше чем через два месяца после начала войны - казалось невероятным. Нам же столько говорили, что война, если враги ее развяжут, будет вестись на территории агрессора, и победа будет достигнута малой кровью. Парадокс: в оккупированный город каждый день возвращаются женщины, мобилизованные на рытье траншей, которые должны были стать преградой для немецких танков. У многих из этих женщин руки были в кровавых мозолях...

Те, кто видел немцев говорили, что ничего особенного: такие же люди - голова, руки, ноги. Только говорить по-нашему не умеют. Я этому не верил. Ведь во время коротких остановок на пути из Черновиц я своими глазами видел на плакатах, что у немцев есть рога, а то и огромные клыки. У часового, стоявшего у ворот цейхгауза, рога были, клыков, правда, я не заметил, не успел рассмотреть, как следует. Не до того было. И еще я думал, что надо бы мне в город сбегать, посмотреть вблизи: что это за немцы такие?

Но искать их не пришлось, они сами пришли в наш дом. В один из дней дверь распахнулась, и вошли двое невысоких средних лет солдат в серо-зеленой форме. Будто нас не было в доме, они по-хозяйски обошли комнаты, осмотрели, кое-что подержали в руках, но вроде бы нехотя, брезгливо. Уже через пару минут они потеряли интерес к убранству нашего дома. Один из них пошел на выход, тогда как другой задержался. Его внимание привлекла газета, приклеенная к стене летней кухни. Поверх газеты мама вешала поварешки, сковороды, дуршлаг и тому подобную утварь. Немец подозвал своего камрада, ткнул пальцем в газету и что-то сказал. Оба расхохотались. Когда они ушли, мыс мамой решили посмотреть, что это их так развеселило. В газете, а это была «Правда» за 2-е мая сорок первого года, был помещен снимок первомайской демонстрации трудящихся Москвы. На трибуне Мавзолея стояли Молотов и гитлеровский министр Риббентроп...

В те полные страха дни многие женщины, чтобы заглушить тревогу за своих близких, обращались к гадалкам. До войны мама никаким ворожеям не верила. Но теперь соседки уговорили ее сходить к знаменитой предсказательнице. От нее мама вернулась довольная. Рассказала соседкам, что нагадали ей карты ворожеи.

- У тебя, - сказала та, - два сына. Мужа пока нет дома. И ему, и тебе с детьми придется немало вытерпеть, прежде чем вы встретитесь, чтобы никогда уже не расставаться.

Затем погадала на детей, предсказала, какими они будут. Сказала, что будет еще один сын. Последний ребенок будет тебе ближе других.

Сорок лет спустя кто-то сказал маме, что эта гадалка еще жива, хотя ничего не видит. В ее дом мама вошла вслед за двумя своими приятельницами.

Прислушавшись к ее шагам, старая ворожея, указав на маму, вдруг спросила:
- Доченька, а ты, кажется, была у меня?

Мама сказала:
- Да, давным-давно, еще в начале оккупации.
- И что, я тебе верно нагадала?
- Почти. Муж мой действительно вернулся ко мне из плена. Недавно похоронила. Родился и третий сын. Но не он, а дочь, о рождении которой вы ничего не сказали, - мое лучшее утешение. Она живет постоянно со мной со своей семьей, хотя у них есть квартира. Если же учесть ваши слова о том, что самой большой радостью для меня станет последний ребенок, то, конечно, вышло так, как вы нагадали. И, кстати говоря, точно угадали характеры моих старших сыновей.

Старая незрячая гадалка улыбалась.

В один из дней в наш переулок забежали двое пограничников с собакой. Откуда они объявились в городе, где уже вовсю хозяйничали оккупанты? Оба были баскетбольного роста. И вроде бы людей в переулке было немного, но в следующие минуты откуда только взялись? Набежали женщины, и не с пустыми руками. Принесли еду, гражданскую одежду. Подгоняемые их криками: «Быстрее! Быстрее!» - пограничники привычно быстро переоделись, потеряли свой бравый вид и превратились в мирных, добродушных парней. Хотя и выглядели в гражданской одежде с чужого плеча нелепо. Особенно комичным был вид самого высокого. Он с трудом натянул принесенные мамой отцовские брюки. Конечно, если учесть, что рост моего отца, как это следует из его сохранившегося военного билета -  176 см. Но было не до смеха. Парням показали дорогу к Днепру, на другой стороне которого закрепились наши войска. Их форменную одежду люди взяли, чтобы от греха подальше сжечь. Ведь если немцы у кого найдут ее, то могут за помощь врагу запросто расстрелять. А собаку пограничники оставили нам. Сказали, что ее зовут Орлик. Странно, но это была не классическая овчарка со стоячими ушами. Уши у Орлика были висячими. Вот только свои познания он в полной мере так и не смог показать. Нам было не до него. Через несколько месяцев, убегая из Никополя, мы сняли с него ошейник и предоставили свободу. Когда же весной 1944 года вернулись в свой полуразрушенный дом, Орлик с бурной радостью облизал наши лица. Верный пес, о котором никто не заботился, стерег то, что оставалось от нашего дома. В послевоенный голод он пропал. Говорили, что его сожрали. Был конкретный подозреваемый - бывший зэк.

К нам пришел полицай с предписанием: завтра с утра отправляться на уборку урожая. Таково распоряжение немецких властей. Он назвал время и место сбора.

- А надолго? - спросила мама.
- Как только, так и сразу.
- Нет, я спрашиваю серьезно, у меня ведь маленькие дети. Как же их оставить одних?
- За детьми попросите присмотреть кого-нибудь из родственников или соседей. А что касаемо того, когда вас всех отпустят по домам, то это от вас зависеть будет. Как все уберете, так и по домам.

Целыми днями мы с братом были предоставлены сами себе. Правда, нас опекали соседки. А маму отпускали домой через одно воскресенье. Она появлялась с обветренным лицом, потрескавшимися до крови губами и, едва успев нас поцеловать, принималась за работу. Одновременно она стирала, убирала в доме, мазала чем-то наши разбитые коленки, готовила обед. Так продолжалось довольно долго. Наконец, их отпустили по домам. Она приехала с какой-то женщиной и набежавшим соседкам поведала о том, каково им там досталось. Рассказала, как свирепствовали полицаи. Они на лошадях постоянно объезжали поля, смотрели, чтобы женщины старательно работали, не пытались бежать или воровать картошку или свеклу для своих голодных детей. Однажды женщины присели передохнуть. И вдруг заметили, что к ним мчатся полицаи. Они - бегом снова на поле, в ускоренном темпе стали работать. А мама и эта женщина, которая с ней приехала, так и остались сидеть. Полицаи собрали всех.

- Если вы, завидя нас, бросились работать, значит, вы работаете плохо, из-под палки. А они, - полицай указал на маму и другую женщину, - не побежали с вами, потому что были убеждены, что заслуживают этот отдых.

И всех «провинившихся» женщин «угостили» нагайками. А они были изготовлены из сыромятной кожи со свинцовым наконечником...


10


Я стал ходить в школу. Да-да, как и положено человеку пусть и неполных семи лет. Люди говорили, что есть указание немецкой администрации, чтобы дети местного населения научились читать и писать. Этого достаточно, чтобы они смогли прочитать распоряжения германских властей и умели расписаться. Поэтому учебный план не был рассчитан на продолжительное время. Когда мы весной сорок четвертого года вернулись в Никополь, ребята говорили, что вскоре после нашего бегства из города занятия в школе прекратились.

Из класса мне запомнились двое. Слишком мы были пришиблены тем, что на нас обрушилось. Первым был Славка Шустер. Он жил в отдельном домике во дворе, где до оккупации проживали Вовка Залбштейн и Нюма Круглин. Это всего какая-то сотня шагов от моего дома. Весь двор был еврейский, все его обитатели успели эвакуироваться. Что же до оставшейся семьи Шустеров, то я не знаю, евреи они были или, может, немцы. Во всяком случае, мы со Славиком были целыми днями вместе, расставались поздно вечером, чтобы утром встретиться в школе. Когда после освобождения города я пришел в его дом, там жила какая-то семья. О Шустерах они ничего не слышали.

Второй, хорошо мне запомнившийся человек в классе - наша учительница. Не запомнить ее было невозможно. Это была крупная молодая блондинка, приехавшая в наш город из Западной Украины. Акцент западенцев я отличал от привычной украинской речи.

В классе постоянно стояла могильная тишина. Малейший шум - и на наши головы обрушивался град криков и угроз. Причем блондинка почему-то перемешала украинские и немецкие слова. Как мой папа украинский и идиш. За малейшую провинность она вызывала нас к своему столу и, не вставая, била наотмашь ребром линейки по рукам.

Не знаю, было ли ей известно о моем полуеврейском происхождении. Если да, тогда становилась понятной та ненависть, которую она обрушила на меня с первого же дня учебы. Дав задание классу, она медленно обходила ряды парт, иногда громко делая кому-то замечание. Затем останавливалась у меня за спиной. Я и без того не блиставший в написании палочек-прописей, начинал выводить в тетради какие-то каракули. Расправа следовала незамедлительно.

Вскоре в класс во время уроков зачастили эсэсовцы - все как один молодые, крепкие, в красиво сидящей черной форме. Они садились рядом с учительницей за ее столом, громко говорили о чем-то веселом и от души смеялись. Как мы их ни боялись, но все же были довольны их приходом. Тогда наша блондинка превращалась минимум на пол-урока из жестокой мучительницы в кокетливую молодую женщину, не обращавшую на нас никакого внимания. Иногда она поручала одному из своих поклонников - белобрысому эсэсовцу проверить, как мы там справляемся с заданием. Он брал так знакомую нам учительскую линейку и ходил от парты к парте. Может, я и впрямь писал так ужасно, а может, это было указание блондинки, но белобрысый чаще и сильнее, чем других детей, бил по рукам линейкой именно меня.

Три школьных здания были расположены рядом. Мы учились в самом меньшем из них - небольшом кирпичном доме, построенном еще до революции. Над самой большой школой, бывшей номер один, вился флаг со свастикой. Там расположился гебитс-комиссариат. Советские военнопленные в срочном порядке строили к этому зданию шоссейную дорогу. Кормили их вареными картофельными очистками, которые привозила в водовозной бочке лошадка. Мы, дети, считали своим долгом поделиться с пленными своим завтраком.

Много лет спустя я с волнением до слез увидел в фильме Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм», правда, без привязки к закадровому тексту, свою школу № 1 такой, какой я ее видел в детстве, в дни оккупации. Своей я ее называю, потому что заканчивал ее как среднюю вечернюю рабочей молодежи.


11


По улице Дидыка гнали военнопленных. Сплошным потоком двигалась полуживая человеческая масса, еще недавно олицетворявшая собой несокрушимую мощь Красной Армии. В основном это были молодые люди, в изодранном, окровавленном обмундировании, пропыленные, обожженные жарким украинским солнцем, и, конечно, бесконечно голодные. Раненых и больных поддерживали более здоровые и сильные товарищи по несчастью. Женщины выбегали на дорогу, держа в руках завернутый в марлю ком сливочного масла, вареную курицу или два-три десятка яиц. Они говорили конвоирам, хватая из толпы того или иного пленного, что это их сын... муж... брат. Немцы-конвоиры прекрасно знали, что это воистину ложь во спасение. Но смотрели на это сквозь пальцы. С них вполне достаточно было того, что на каждом освобожденном таким образом русском пленном солдате они делали свой гешефт. Поэтому они говорили по пути стоявшим у обочины женщинам:
- Мамка, давай курка, яйца, масло, млеко. Бери сын.

Мама взяла оставшийся от отца вишневого цвета пиджак (брюки от него она отдала пограничнику). И пошла к кому-то из соседей. Я прекрасно помнил, сколько радости было в семье, когда папа приобрел отрез на этот костюм. Затем ходил на примерку к лучшему в городе старому еврейскому портному, попасть к которому было непросто. Пиджак мама обменяла на масло, масло - на пленного примерно отцовского возраста. Тот без особой радости пробормотал «спасибо» и побрел по переулку к реке.

В послевоенные годы я не видел ни в художественных, ни даже в документальных фильмах того, что видел своими глазами тогда, в первые месяцы оккупации. В кино ведь что показывали? Уж если вели советских военнопленных, то трое, не меньше, немцев одного нашего. Да еще овчарка лает, рвется с поводка, который держит конвоир. И, конечно, советский воин обязательно ищет возможность бежать. И только в годы так называемой перестройки мы увидели на экранах своих телевизоров картину массового пленения советских войск, которую запечатлели немецкие кинохроникеры, и какую мне довелось повидать в детстве. Не было никаких собак. Как и слишком большого конвоя. Нередко ничего не стоило нырнуть в ближайшую подворотню и попытаться убежать. Конвоиры шли на расстоянии десятков метров один от другого. Они были вооружены винтовками, и все же пленным можно было, сговорившись, наброситься на охрану. Ну, а там что Бог даст. Тем более что немецких войск в городе было мало.

Боже упаси, я далек от того, чтобы осуждать этих трагически несчастных людей, ставших жертвами, прежде всего близорукой политики сталинского руководства страны. Я отдаю себе отчет в том, что это были люди, обессиленные от непомерного напряжения всех сил, от голода, шокированные той всеобщей неразберихой и паникой, растерянностью командиров, которые сложились уже в первые дни войны. А главное, думается, пленные не представляли, что их ждет в концлагерях. Если б знали, то проявляли бы большую активность к своему освобождению. Пример тому - мой отец и те сотни красноармейцев, что вместе с ним оказались в немецком плену.

Их минометный полк подошел на помощь пехоте, когда помогать уже было некому. Немецкие самолеты, а за ними танки оставили от плохо вооруженных пехотных частей (винтовок, и тех не хватало, свидетельствовал отец) отдельные группы деморализованных людей. Когда на позиции их полка пошла немецкая пехота, командир полка почему-то не разрешил открыть по ней огонь. Когда же солдаты осмелились нарушить запрет и обстрелять вступающих врагов, было поздно: те оказались в мертвой зоне, и мины им были не страшны. Немецкие офицеры обменялись рукопожатием с их командиром полка. Они распили с ним бутылку коньяка, после чего он сел на мотоцикл и укатил с ними. А разоруженный полк, не сделавший, по сути, ни одного выстрела, немцы выстроили в шеренгу.

- Жиды и комиссары, выходи.

Оставшихся погнали по пыльной дороге, навстречу наступающим немецким войскам. После трех дней пути их остановили в степи. Приказали вкапывать столбы и тянуть колючую проволоку. Еду все еще не давали. Но не так есть, говорил отец, как курить хотелось. Стали просить окурки у охраны. Немцам это не нравилось, и они говорили, что побираться нехорошо. У них в Германии так не принято.

Если нашим военнопленным было голодно, холодно и пугала неизвестность, то их охранникам с утра было скучно. Правда, в тот день к лагерю пришло больше обычного «покупателей», как местных жителей, так и пришедших издалека. Они выкупали за золото, часы и продукты своих настоящих и мнимых близких. Многие притащили с собой самогон. Хорошо выпив, охранники думали, чем бы развлечься.

Самый жестокий из них - коренастый, с перебитым носом (заключенные прозвали его Перебейнос) предложил поспорить, кто громче испортит воздух. Охранники посмеялись, но от такого экзотического пари отказались. Вызвался только один - тощий очкарик,  который, неожиданно для Перебейноса, и к его досаде, победил. Он предложил очкарику реванш. Поспорить на пять пачек сигарет о том, что враз отучит русских пленных, а, может, заодно и кое-кого из камрадов от вредной привычки курить. Охранники подошли к проволоке. В надежде получить столь желанный окурок немецкой сигареты по другую сторону тут же собралась группа пленных.

- Ты куришь? - спросил Перебейнос, ткнув в кого-то пальцем.
- Яволь, - ответил тот.

Он, вероятно, думал, что этим «яволь» ему удастся расположить к себе охранника.

- Ну а ты? - желтый прокуренный палец снова направлен в кого-то из толпы.
- А как же, - был ответ.
- А кто некурящий?
- Я не курю, - сделал шаг вперед молодой парень.

Пола его шинели была прострочена наискосок очередью «шмайсера». Немцы с уважением посмотрели на этого меченого смертью молодого русского. Капрал что-то сказал Перебейносу.

- Ну, а кто еще некурящий? - спросил тот.

Такой быстро нашелся.

В реальность происшедшего затем трудно поверить. Перебейнос топором разрубил грудную клетку двум отобранным им пленным. Остальных прогнали строем мимо жестоко изувеченных человеческих тел.

- Всем смотреть, не отворачиваться, - гремела команда.

Люди брели, шатаясь от потрясения, вызванного этим кровавым зрелищем. Кто-то шел, тупо уставившись перед собой, кого-то стошнило.

- Видите, курить вредно. Смотрите, какие легкие у курящего и какие - у некурящего, - назидательно говорили охранники.

Те, кто смог преодолеть естественное отвращение, потом говорили, что немцы говорили правду. У курящего легкие представляли собой по цвету окорок. У некурящего были ярко-розовые. В тот день многие в лагере задумались: если для того, чтобы показать вред курения, эти садисты ни за что ни про что зарубили двоих их товарищей по несчастью, то, что ждет их самих впереди? Пока есть еще хоть какие-то силы, надо пытаться бежать.

В ту же ночь, когда немцы сидели у костров и лениво ели-пили, русские военнопленные руками ломали колючую проволоку. Под утро они ринулись на свободу. В голове каждого беглеца вертелась лишь одна мысль: только бы добраться до балки. Там уже пули не настигнут. Повезло не более трети бежавших.

Я не буду описывать дальнейшие злоключения отца, уже хотя бы потому, что он очень не любил об этом рассказывать. Всю жизнь он скрывал, что был в плену, хотя его вины в этом не было никакой. Крепко вбила Советская власть в сознание людей страх перед ней вообще и сталинский тезис о том, что у нас нет пленных, есть предатели. Даже когда было снято обвинение с бывших узников нацизма, ничем не запятнавших себя в плену, отец молчал. Он никогда не претендовал на льготы, положенные участникам войны, бывшим военнопленным, партизанам. Бывшие подпольщики, участники партизанского движения годы спустя неоднократно предлагали отцу свою помощь в оформлении документов, подтверждающих его участие в сопротивлении фашизму в годы войны. Некоторые из них апеллировали к маме:
- Скажите ему, пусть соглашается. Ему положены льготы, они вам лишними не будут.

Мама только разводила руками:
- А что я с ним могу сделать? Он такой впертый.

Зная отца, я склонен считать, что не страх удерживал его, совсем не молодого человека, заявить о себе и своих правах, а элементарная обида на власти. А курить после того побега из лагеря он перестал.

Издевались фашисты не только над людьми. Однажды утром я услышал жалобный собачий визг, сопровождавшийся хохотом и гортанными выкриками. Наискосок от нашего двора до войны жила еврейская семья, которой посчастливилось эвакуироваться. Пару недель назад прямым попаданием снаряда дом этой семьи был полностью разрушен. От бывшего дома до стоявшей в конце двора собачьей будки стелилась по земле проволока, на ней - кольцо и цепь с привязанной серо-черной дворнягой. У развалин дома и у собачьей будки собрались две группы эсэсовцев - все рослые, крепкие, молодые. Я невольно засмотрелся на их красивую, тщательно подогнанную форму. На фуражках с высокой тульей и рукавах мундиров у них была «фирменная» эмблема - череп и скрещенные кости. Эсэсовцы - «цвет немецкой нации» - развлекались. Вырвав штакетины из забора, они гоняли жалкую, невесть когда евшую в последний раз собачонку. Получив под хохот и улюлюканье удар штакетиной с гвоздем на одном конце проволоки, несчастное животное бежало в обратном направлении, чтобы там все повторилось. При этом молодые эсэсовцы весело ржали:
- Юдэ, юдэ!

Бедная собака, друг человека. В суматохе поспешного бегства твои хозяева не подумали о тебе, не освободили тебя от цепи. А может быть, равнодушно бросили, отблагодарив, таким образом, за верную службу им. Как бы там ни было, но на тебе, не застав твоих хозяев, фашисты вымещали взращенную в них ненависть к евреям.

По улице шла старушка, увидела все это. Приостановилась, пробормотала:
- Ну, люди - пусть. Но собаку-то зачем? Что собака им плохого сделала?

Вздохнула, перекрестилась, и побрела дальше.


12


По городу были развешаны объявления о том, что все евреи должны стать на учет и нашить на одежду желтую шестиконечную звезду. На улицах появилось немало мужчин в обычном красноармейском обмундировании, но с нарукавной повязкой «полицай». Это были военнопленные, готовые любой ценой избежать кошмара концентрационных лагерей, дезертиры, уголовники. А кто-то подался на службу оккупантам из-за кровной обиды на Советскую власть за коллективизацию и голод тридцать третьего года. Были среди них лица с садистскими наклонностями. А что может быть для садиста желаннее беззащитной жертвы? Таким все равно, есть ли у встреченного еврея опознавательный знак или нет его. Главное, что это еврей. Однажды мне пришлось стать невольным свидетелем того, как на улице Карла Либкнехта встретились двое с нарукавными повязками. Одна - грязно-белого цвета с немецкой надписью «полицай», другая - желтая с изображением Давид Меген. Накричав на пожилого еврея, полицай стал его избивать. Редкие прохожие отворачивались, делая вид, что ничего не видят. Мимо проходил немецкий офицер. Остановился, спросил у полицая:
- Вас ист дас?

И пока фашистский холуй что-то лепетал на непонятном для немца языке, еврей на чистом немецком сказал, что да, я не скрываю, что я еврей. Я выполнил приказ немецких властей - ношу предписанную нарукавную повязку. За что меня избивает господин полицай, что ему от меня надо - ума не приложу. Ни слова не говоря, офицер развернулся и влепил прихвостню оглушительную пощечину.

Хоть был я в ту скорбную пору мал и неприметен, но нашелся и мой персональный мучитель на национальной почве. В нашем переулке, поближе к реке, жила та еще семейка. Из потомственных криминалов. В семье была девочка немного моложе меня, ее звали Флора. Проходя мимо нашего дома, она считала нужным прокричать мне:
- Жид, жид, жидуган!

Однажды мы с мамой выходили со двора и повстречались с этой юной антисемиткой и ее мамашей. Когда она загнусавила: «Жид, жид», - я бросился ответить на оскорбление. Но мама меня удержала резким окриком. А ее мамаша при этом иронично ухмылялась и в этой ее ухмылке легко читалось: «Ну, ну, только тронь мою доченьку. В переулке же все знают, что почти каждый вечер вместе с подругами я принимаю в своем доме господ немецких офицеров».

Знакомые еврейки спрашивали маму:
- Еля, ты уже стала на учет? Нет? А Давид Меген почему не носишь? Говорят, немцы расстреливают тех, кто не носит Давид Меген.
- Зачем? - спокойно отвечала мама. - Ничего страшнее смерти не будет.

Говорят, не зови беду, она сама придет. Один за другим к нам стали заходить полицаи. Они спрашивали у мамы:
- Кажуть, тут живе жидивка с жидятами. Це не вы?
- Ни, це не я, - отвечала мама.

Конечно, на этом дело не кончалось. Полицаи требовали аусвайс, хотя могли бы сказать просто - «паспорт». Но как же, «аусвайс» звучало более солидно, это поднимало полицаев в собственных глазах. Мама протягивала им паспорт.
- Та це ж чоловичий паспорт вы далы. Дайте ваш.

На что мама неизменно отвечала, что его у нее нет. Когда мужа забирали в армию, он по ошибке взял ее паспорт. Хотя на самом деле свой паспорт она надежно спрятала. Надо сказать, что при появлении полицаев в нашем доме к нам тотчас набегали соседки. Они кричали полицаям, что Олена - нияка не жидивка, а така ж, як воны уси тут, щира украинка. Во всяком случае, никто ее не знает как еврейку. А если полицаи не верят им, тогда они все еврейки и пусть их всех забирают.

Безвестные и несостоявшиеся праведницы мира! Никого из вас уже нет на этом свете. Пусть земля вам будет пухом.


13


Не только мы, но и все соседи знали, откуда полицаи узнают о «жидивке с жидятами». В соседнем дворе, населенном до войны почти одними еврейскими семьями, обитали горькие пьяницы Грунька и ее муж Антип. Они, конечно, нигде не работали, жили, чем Бог пошлет: то он найдет случайный заработок, то сердобольные соседки дадут что-нибудь съестное или какую поношенную одежду. Грунька, когда была трезвая, ходила по домам стирать. Она и у нас иногда стирала. Мама после ее ухода говорила, что она сама постирала бы лучше, но этой Груньке надо же как-то жить. А та, заработав немного денег, пропивала их немедленно и до последней копейки. После чего ее можно было видеть спящей посреди своего двора и обмочившейся.

Вот уж поистине: для кого война, а для кого мать родна. Всем еврейским семьям с Грунькиного двора удалось эвакуироваться. С собой они смогли взять, конечно, только самое необходимое. Ключи от квартир они оставили Груньке: кому еще было дело до чужих вещей? В смутные дни безвластья, когда начались грабежи складов, баз и магазинов, супругов-алкоголиков впервые можно было видеть трезвыми. Оно и понятно: грабителя не то, что ночь, час кормит. Успеть надо многое, а времени в обрез. К тому же конкуренты тоже не дремлют.

Не обходилось без проколов. Однажды Антип прикатил целую бочку якобы повидла. Как говорится, вскрытие диагноз не подтвердило. В бочке оказалось техническое мыло. В другой раз Антип привез на тележке откуда-то несколько мешков дефицитной соли. Поделился этим дефицитом с соседями. Но вскоре среди облагодетельствованных поднялась нешуточная паника. Оказалось, что это была не пищевая соль, а селитра. И если бы об этом узнали чуть позже, многим пришлось заплатить дорогую цену за дармовое добро.

Впрочем, ради объективности надо сказать, что Антип был куда лучше своей половины и собутыльницы. Он и пил как-то тихо, стараясь никому не мешать, в отличие от Груньки, на которую в пьяном виде нападал словесный понос и она несла черт-те что, пока не засыпала там, где свалит затуманивающий разум пьяный сон.

Среди добычи Антипа оказался большой кусок настоящего каучука, размером с футбольный мяч. Пришел его какой-то родственник и стал из этого каучука готовить резиновый клей. Во дворе, у дверей Антиповой квартиры, он поставил два примуса, позаимствованных в брошенных соседских еврейских квартирах, поставил на них по розетке для варенья, из тех же квартир, наполнил их кусочками каучука, долил бензин. И... зажег эти примусы! Мы как раз находились у Груньки, так сказать, на светском рауте (почему - скажу ниже). В окно я видел, каким самоубийственным делом занят мужик. Эта опасность была ясна даже мне, ребенку, но только не взрослому дяде. Едва я встал, чтобы выбежать из комнаты и предупредить его, как розетки полыхнули. Мужик, матерясь, едва успел отскочить. Мне ли, сыну сапожника, было не воспользоваться моментом? Особенно после того, как мужик в сердцах пнул ни в чем не повинный, увесистый ком настоящего каучука. С невинным видом я спросил его:
- Дядя, а можно я возьму его, поиграю? Дядя ответил именно то, что я хотел услышать:
- Бери его к чертовой матери.

К чертовой или еще какой, но домой я его приволок. Как же он нам пригодился, когда отец вдруг объявился в Покровском и стал сапожничать!

А теперь расскажу, с чего это вдруг мы завели дружбу с Грунькой, которая была, по собственной воле или безволию той, кого в Индии называют неприкасаемой. Началось с того, что она пришла к нам и с порога заявила:
- Теперь ты у меня в руках. Я не буду скрывать, как другие, что ты жидовка. - И тут же, не переводя дыхание: - Ой, какая у тебя красивая брошка. - Будто впервые видела ее на маминой кофте.

Немало наших вещей перешло к Груньке. Потом мама, не ожидая ее визитов, сама стала к ней заходить. Часто не с пустыми руками. Груньке это больше нравилось. Ведь раньше кто из соседок удостаивал ее своим посещением? Заходили разве только за тем, чтобы предложить недоеденный пирог или очередную стирку. Один из таких визитов к нашей милой соседке едва не имел фатальный конец.

Мы с мамой в очередной раз пришли к ней. Она через забор разговаривала с какой-то женщиной. Когда та отошла, появились Меир, живший в глубине нашего переулка, человек лет пятидесяти, и его жена. Их сопровождали двое полицаев. Увидев нас, Меир остановился и сказал полицаям:
- Почему вы нас одних забираете? Они ведь тоже евреи! - и он кивнул на нас с мамой.
- Иди, иди, - беззлобно ответил один из полицаев и слегка подтолкнул в спину. - Надо будет - заберем, тебя не спросим.

А ведь сосед. А ведь еврей. Не только моего папу знал ребенком, но и моих дедушку и бабушку, которые умерли задолго до моего рождения. Что же получается? Нееврейские женщины, рискуя жизнью, заявляют врагам, что чистокровная еврейка - никакая не еврейка… А этому еврею легче будет умирать, если рядом убивают женщину с родственной кровью вместе с ее малолетними детьми. Ох, люди! Какие же мы все разные!


14


Осень сорок первого года выдалась сырой, с холодными ветрами, нудными затяжными дождями. Части Красной Армии продолжали удерживать позиции за Днепром. Через реку они посылали «гостинцы» городу. Предназначались они, конечно, немцам, но доставались, главным образом, мирным жителям. Если пуля - дура, то снаряд - в еще большей мере дурак. Потому что летит с большого расстояния, и стреляющие не знают, где точно он упадет. Как говорится, на кого Бог пошлет.

Во время артналетов мы стали прятаться в землянке вместе с соседями в Грунькином дворе. Хуже всего было то, что место для землянки было выбрано явно неудачно: в ложбине. А потому потоки воды лились прямо на нас, плотно набивающих это углубление в земле, прокрытое бревнами и всякой рухлядью. От этой сырости, холода, недоедания мой брат покрылся струпьями. На всю жизнь остались отметины. Женщины говорили, что это золотуха. Услышав это незнакомое слово, я стал дразнить им Вову. И прекратил только тогда, когда от этой болезни он ослеп.

Снаряды нередко разрывались совсем близко, но нам везло. Пока при очередном артналете один из соседей не успел добежать до нашей землянки. В соседний, через дорогу, дом попал снаряд, и мужчина рухнул замертво. Годы спустя кто-то припомнил, что его фамилия была Марченко. Его похоронили в нашем дворе у калитки.

Затем пришла украинская зима, когда слякоть чередуется с гололедом. Я поднялся на улицу Антипова, в то ее место, где очень крутой подъем. Снизу, напряженно урча, медленно поднимались по гололеду тяжело груженные немецкие машины. Сквозь лобовые стекла были видны напряженные лица водителей. Лязгали металлические цепи набольших колесах.

- Здорово, - окликнул меня мальчишка пониже меня ростом. И протянул руку. - А мы с тобою - троюродные братья. Мене зовуть Данило. Я вон в том доме живу.

Я молча кивнул. Мы с мамой как-то проходили мимо этого дома, и она мне сказала, что здесь живут родственники папы. И у них есть сынишка, мой ровесник.

- Хочешь, прокатимся по улице вниз, до самого перекрестка? - предложил Данило.
- Так машины на дороге, опасно.
- А вот машины нам как раз и нужны.
- Зачем? - не понял я.
- А мы между колесами проедем.
- Поехали?

И мы понеслись вниз по крутому склону на куске фанеры прямо на надвигавшуюся страшным зверем махину.

Врать не буду, я не промчался лихо вместе с нежданно обретенным братом между колес вражьей машины. Инстинкт самосохранения властно приказал мне немедленно убраться с дороги. Метров за пятьдесят до цели я скатился с подручного транспортного средства и успел убраться со скользкой дороги. Данило в одиночку совершил еще два самоубийственных спуска, после чего мы пошли к нему домой. Больше всего меня привлекло в нем то, что он и не думал высмеять мою трусость, не бравировал тем, какой он смелый. Это был просто очень добрый мальчик, и я был очень рад, что он приходился к тому же мне братом, хотя и троюродным. Я был у него дома еще несколько раз. При мне он больше не повторял свой сальто-мортале.

Через два с лишним года, вернувшись в Никополь, я первым делом пришел к его дому. Калитка была заперта. Проходивший мимо подросток спросил меня:
- Тебе чего?
- Данило нужен.

Парнишка помолчал, потом сказал тихо:
- Нет его, машиной задавило. Шофер круто отвернул с дороги...

К стыду своему, скажу, что мне вдруг ни к месту вспомнилась поговорка: «Не умер Данило, а болячка задавила». А оказалось - машина. Видно, и вправду есть какая-то связь между именем человека и его судьбой. Кем бы ты стал, Данило, не погибни под колесами немецкого грузовика? Наверняка избрал бы полную опасности профессию. Хочется думать, что выполнял ты этот смертельно опасный трюк не просто по детской глупости. Нет, братец мой. Ты все правильно рассчитал. Ведь на крутом подъеме, да по гололеду любой резкий поворот руля чреват заносом машины с неприятными последствиями. И любое смещение с оси движения почти обязательно приведет к смерти мальчишки. У водителей оставалась, таким образом, единственная возможность избежать наезда: продолжать движение прямо, как ни в чем не бывало. И пусть Бог поможет отчаянному мальчишке.


15


После школы, чтобы так не хотелось есть, я подолгу носился по улицам города. Сколько раз встречались еврейские семьи, которые шли в сопровождении полицаев. Обычно на одежде взрослых были пришиты Давид Меген или нарукавные повязки, обязательные для ношения детьми Авраамовыми. Взрослые оставляли на мне затянувшийся взгляд. Узнавали своего, пока еще более везучего...

Ребята научили меня просить у немцев конфеты. Надо было только сказать:
- Пан, гиб бонбон.

Почему у каждого встреченного немца должны быть при себе конфеты, я не задумывался. Сказали же, что, бывает, дают эту полузабытую сладость, так почему бы не попробовать выпросить? Сначала я обращался с такой просьбой почти к каждому встреченному немцу. Потом понял, что просить у простых солдат бесполезно: у них конфет нет. А вот у офицеров, может быть, и удастся разжиться. Одни отвечали «найн», другие молча разводили руками, третьи делали вид, что не слышат. А были и такие, что мою просьбу воспринимали как личное оскорбление. Они останавливались и так кричали, что я убегал без оглядки.

И все же один раз, прежде чем я перестал выпрашивать эти конфеты, я добился своего. На мою просьбу высокий офицер в золотых очках извлек из кармана шинели цилиндр, в котором в прозрачной упаковке были светлые кругляши - точь-в-точь шашки.

Я прекратил свою работу сладкого побирушки после того, как о ней от кого-то узнала мама. Она объяснила, что хоть среди немцев есть неплохие люди, но все же все они - оккупанты. И потому выпрашивать у них что-либо - значит, унижаться и позорить себя, свою семью и страну.

Иногда город наполняли бегущие люди, прежде всего молодые. Обычно это случалось в районе рынка. Шла очередная облава на евреев, на беглых военнопленных, на тех, кто избегал отправки на работу в Германию. Это могло быть и ответной акцией на новую диверсию городских подпольщиков.

Тот день начинался удачно. В том смысле, что к хлебной пайке мне дали довесок. А это всегда радость. Вроде как подарок судьбы. Довесок - это мой законный заработок за многочасовое стояние в очереди за хлебом, за нервотрепку, связанную с этим ежедневным занятием. Маме показываться лишний раз в городе опасно, особенно в такой взвинченной среде, какой является очередь полуголодных людей за хлебом. Мама мне никогда слова не сказала, что этот довесок не доношу до дома, съедаю по дороге. Хотя, что это был за хлеб: непропеченный, с бледной, невыразительной корочкой, тяжелый, как булыжник. Никакого сравнения с хлебом довоенным. Я помню, как соседи по очереди привозили его в наш переулок на тележке. Он находился в плотных мешочках, на которых была написана фамилия и адрес его обладателя. И только наш мешочек был пошит из двухслойной марли. Мне было стыдно, что он не такой, как у всех. А теперь в тесто при выпечке, люди говорили, добавляли опилки и разные отходы, а формы смазывали тавотом, что отнюдь не улучшало вкус хлеба. Но и такой он был бесценным. На рынке, в нескольких шагах от торговых рядов, плотники сооружали виселицу. Один из них прилаживал косую подпорку к перекладине. Внизу стоял полицай и поторапливал его. Того, кому эта виселица предназначалась, я увидел буквально через минуту, когда миновал огромное, как самолетный ангар, здание, которое в городе называли шопа, а остряки-самоучки - несколько иначе. Как раз там, где теперь стоит памятник Богдану Хмельницкому, я увидел множество идущих мне навстречу людей. С толпой горожан шли групки немецких солдат. В центре этой людской массы шел рослый парень лет восемнадцати. Вместе с ним передвигался своеобразный круг радиусом несколько метров, входить в который никто не решался. Люди как бы инстинктивно ощущали эту некую грань между жизнью и смертью. Парень нес на груди торбочку на лямке через шею, и сердобольные бабушки подавали ему: кто - кусочек хлебушка, кто - яйцо, кто - молча, а кто - со словами:
- Прими, сынок.

А он механически повторял, ни на кого не глядя:
- Спасибо... спасибо... спасибо... - и складывал подаяние в свою торбочку.

Когда же и мой кусочек хлеба перекочевал туда же, он и мне сказал это слово, означающее «Спаси тебя Бог». Но ему самому спасения не было.

Одни говорили, что он - то ли партизан, то ли диверсант. Но вполне могли быть правы те, кто утверждал, что причина, которая привела его к виселице, - более прозаическая. Он якобы что-то украл у немцев. Много лет спустя я в разговоре с каким-то никопольчанином вспомнил этот случай, И он мне сказал, что сам видел, как этот приговоренный оккупантами к повешению парень стащил у немцев табак с окна здания бывшего педучилища.

И я подобное тоже видел. Несколькими днями раньше у педучилища крутился какой-то парень. А я стоял на другой стороне улицы, ожидал, когда привезут хлеб. Подумал: что это он кружит, как коршун, высматривающий добычу? В бывшем педучилище, превращенном в гостиницу для немецких шоферов-дальнобойщиков, были раскрыты окна. На довольно высоких подоконниках лежали фуражки донцем к верху. А в них сушился трубочный табак (почему трубочный? Потому что сам проходил не раз мимо, видел). Вдруг этот парень подбежал к одному из окон, схватил фуражку и бежать. В идущей толпе кто-то спросил:
- А вы читали новые надписи, которые сделали на стенах домов подпольщики?
- Нет, а что там написано?
- Зер гут. Евреям капут. Русским петля. А украинцам опосля.

Кто-то делился своими впечатлениями от оккупантов:
- Это хорошо еще, что у вас там стоят немцы. А вот если бы мадьяры... Похоже, что почти все они - без тормозов.
Не раз уже приходилось слышать подобные утверждения. Однажды в Грунькином дворе послышался грохот. Я подбежал к забору и увидел, как солдаты в мундирах темно-табачного цвета курочили двери закрытых квартир. Они орали:
- Юде, открывай.

Прибежала Грунька:
- Панове, все евреи из нашего двора уехали. Вот ключи от их квартир.
Никого из евреев не найдя, мадьяры ходили искать их по соседним дворам. Думали, соседи их попрятали. По их лицам, разговорам, злобным выкрикам было понятно: вдвойне горе тому еврею, который попадет к ним в руки.


16


Мы нанесли Груньке смертельную обиду. Вот как это случилось. Однажды она окликнула маму и повела ее в свой дом. Это была комната с крохотным коридором. Вся она была заставлена вещами, вынесенными из квартир эвакуировавшихся соседей. Грунька сказала маме, что к ней приходили полицаи. Они потребовали, чтобы все еврейское добро она сдала властям. Если же она утверждает, что какая-то ценная вещь принадлежит ей, то пусть соседи подпишут, что это так и есть.
- Подпиши, что эти три зеркальных шифоньера - мои, - потребовала Грунька.

Эти предметы мебели занимали большую часть комнаты.
- Сама подумай, - сказала мама, - откуда у тебя сразу три шифоньера? Кто этому поверит? И потом, ты знаешь, что я сама живу, как карась на сковородке. Немцы за обман карают смертью.
- Тогда отдай мне твое трюмо.

Я чуть не закричал. Ведь это трюмо было, наверное, самой большой ценностью в нашем доме. Оно стояло у нас в зале. И у него была своя история. Я помнил, как впервые глянул в него, увидел там какого-то двигающегося человечка, испугался и заревел. И только со временем, осмелев немного, двигаемый любопытством, все пытался опередить человечка, оказаться в таинственном отображении раньше него. Даже пытался обнаружить его, заглядывая в полутемный угол за зеркалом. И еще я подумал, каково маме отдавать свою не только самую ценную, но и памятную вещь. Трюмо это стояло на своем месте, когда мой папа еще не родился. Папа шутил:
- Это трюмо - мой свадебный подарок. Но самый лучший подарок для меня - моя теща.


17


Бабушка не хотела, чтобы мама выходила замуж за гоя. Девятнадцатилетней она приехала в Никополь к подруге, случайно познакомилась с моим будущим отцом и через несколько дней вернулась к родителям в свое село Святиловка Полтавской области. Когда дома сказала, что ей сделали предложение, ее мама то ли в шутку, то ли всерьез заметила:
- Давно пора.

Но, услышав, что мамин суженый - гой, Нехама Юдковна сказала, как отрезала:
- Только через мой труп.

И, немного придя в себя, задала вопрос, который с первых маминых слов о замужестве витал в воздухе:
- А что мы скажем Мише?

Этот Миша, сосед и дальний родственник мамы, влюбился в нее, когда ей было тринадцать лет. И все эти годы красавец и умница Миша не смотрел на других девушек, был самым преданным другом юной Ели.
- Доченька, я надеюсь, ты хорошо подумала? Впрочем, в таком вопросе, как любовь, разве кто рассуждает холодной головой? - подал голос мой дедушка. И обращаясь к своей строгой супруге, добавил примирительно:
- Нехама, а если это судьба? Вспомни, мы с тобой до свадьбы тоже были знакомы недолго. Я думаю, что он порядочный молодой человек. Он любит нашу дочь, и у нее есть чувства к нему. Жить им есть где: у него два дома.
- Да, - оживилась мама, - у него было даже три дома. Его отец думал, что все пять его с сыновей будут жить в этих домах. Но из пяти братьев осталось в живых только двое. Единственный брат Тимы на свою долю наследства не претендует. Он чекист и всем обеспечен. Один из этих домов он недавно подарил своим еврейским квартирантам, а другой мы решили продать. От покупателей отбоя нет.
- Новое дело, - ахнула бабушка. - Нам еще не хватало зятя, который чужим людям дома дарит. Тут родные братья-сестры готовы друг другу глотку перегрызть из-за небольшого наследства, а мой будущий зятек делает чужим людям такие подарки. Он что, из рода Ротшильдов? Так, насколько мне известно, Ротшильды - евреи, чего не скажешь о твоем мишигенер женихе. Интересно знать, за что он делает такие подарки чужим людям? И еще: а не подарит ли он тебя кому-то, как этот дом?

Тут бабушка почти угадала. Несколько лет спустя, когда мы собирались переезжать в Черновицы, к нам приехал этот самый Миша. И не один, а с молодой красивой женой. Конечно, сели за накрытый стол. Миша рассказал, что закончил институт, работает инженером. А жену нашел на ташкентском базаре. Она торговалась с пожилым продавцом-узбеком, продававшим различные приправы к плову.

- Девушка, извините меня, - сказал ей Миша. - Вы, я вижу, не узбечка. Узбеки - очень гостеприимный народ. Но раз вы живете среди этого доброго народа, то местный закон гостеприимства соблюдаете так же твердо, как и наши с вами предки - законы Моисея. Поэтому давайте сейчас не будем торговаться, а купим все для хорошего плова. Вот только где этот плов мы будем готовить? Я ведь остановился в гостинице.

Незнакомка улыбнулась и ничего не ответила. Тем самым она говорила Мише, что инициатива принадлежит ему.

Как у них дальше развивался сюжет, ни Миша, ни его красавица-жена не продолжили. Да и важно ли это для нашего повествования?

Как это обычно бывает, когда в доме гости, хозяйка больше была на кухне, готовила-подавала, чем сидела за общим столом. И в ее отсутствие мужчины сговорились разыграть маму.
- Не знаю, пусть она сама решает, - сказал папа, когда мама в очередной раз что-то подавала на стол. - Как она скажет, так и будет.
- О чем это вы? - спросила мама.
- Еля, сядь, - попросил Миша. - Есть важный разговор. Но сначала скажи, кого тебе напоминает моя супруга?

Мама пожала плечами.

- А я, как только увидел ее, сразу понял это. Она очень похожа на тебя. Поэтому я на ней и женился. И вот теперь я предлагаю твоему мужу обмен. И он согласен. Твоих детей я буду любить, как своих собственных.

Как потом ни оправдывались шутники, как не просили простить, мама была непреклонна. Муж и друг детства ночевали во дворе на голой односпальной панцирной кровати, стоявшей у нас за домом в беседке, увитой диким виноградом. С началом войны Миша уйдет на фронт и сгинет...


18


Но вернемся на несколько лет назад, когда мама с папой только собираются пожениться, а бабушка категорически против этого брака. Мама тогда не знала или просто не рассказала родителям обстоятельства дарения отцом одного из своих домов. Это было на веселый праздник Ханука. У евреев - радость, а в этой еврейской семье - горе. Неделю назад умер глава семьи, совсем молодой еще человек, ровесник и друг детства отца. Остались вдова с четырьмя детьми и больная теща. Сколько себя помнил отец, столько и жила в этом доме ставшая, как родная, семья. Отец тогда крепко выпил. Когда он объявил своим квартирантам, что этот дом отныне их, за столом установилась тишина. И только парнишка лет семи от роду сказал:
- Он шутит.

Когда вдова и ее мать поняли, что хозяин их жилья вовсе не думает шутить (это была бы идиотская шутка), они стали его отговаривать. Мол, не делай так, не подумав, вот проспишься, будешь трезвым...

Как я узнал, будучи уже взрослым, у отца до встречи с мамой была большая неразделенная любовь. Но беда была в том, что она - девушка его приятеля. И вот с этим приятелем они однажды изрядно приняли на грудь. И во время застолья заспорили: можно ли выкопать хрен, что рос на границе между двумя отцовскими домами. Но только выкопать до самых кончиков корней. Приятель поставил на кон отказ от своей девушки, отец - дом, в котором жили квартиранты и условие: копает приятель, раз он уверен в своей победе.

Короче, пари отец выиграл. Но девушка встречаться с новым кавалером отказалась, когда узнала, почему ее потенциальный жених вдруг к ней охладел и ни с того ни с сего стал расхваливать своего приятеля Тиму. После этого отец стал увлекаться выпивкой. Вот почему разумные квартиранты отказывались от щедрого подарка. Пить отец перестал после женитьбы.

Но вернемся к разговору, который идет между моей будущей мамой и ее родителями. Дедушка все еще убеждает бабушку не препятствовать дочери, согласиться с ее выбором.

- Тебе, - говорил дедушка, - не будет стыдно за зятя-гоя, потому что если его поставить рядом с Абрамом (мужем старшей сестры мамы), то он будет смотреться таким же идише пунэм. Посмотри еще раз фотографию. К тому же он знает идиш не хуже нас с тобой.

И это было правдой. Отцу было всего два года, когда умерла его мама. В пятнадцать он стал круглым сиротой. Практически родителей ему заменяли еврейские квартиранты, жившие в доставшихся ему от отца домах. Надо ли после этого говорить, что идиш стал для отца таким же своим, как и украинский? А с кем он рос, работал? Конечно, со многими евреями.

С этим идишем было немало забавных случаев: как-то в период послевоенных гонений на евреев отец пришел с одним из своих друзей в дом, где собирались одни евреи. Все давным-давно прекрасно знали отца, кроме одного новенького. Вот тот и спросил папиного спутника недовольно на идиш:
- Ты зачем привел этого гоя?

Тот ничего не успел ответить. Ответил отец. Комната, где обычно старались не повышать голос, огласилась хохотом.

Если исходить из того, что муж и жена - известно, что, то нечто подобное должно было произойти с мамой. И произошло.

В течение целых десятилетий ее переизбирали председателем уличного комитета. Это такая форма домоуправления, перекладывающая решение ряда непринципиальных вопросов на само население. За эту должность денег не платили, если не считать морального фактора: какая-никакая, а власть. А на обладание ею всегда находится немало желающих. Поэтому каждое отчетно-выборное собрание превращаюсь в ожесточенные споры сторонников мамы - а таких всегда было подавляющее большинство - и ее неких противников. Сколько раз она заявляла, что хватит, пусть теперь кто-нибудь другой поработает на этой общественной должности, но улица и слушать этого не хотела.

Особенно бурно проходило собрание в начале «парада суверенитетов», когда особую активность проявляли украинские националисты. Один из них в своем выступлении долго убеждал, что хватит нам, украинцам, томиться под властью москалей и других инородцев. Почему мы столько лет терпим председателем уличного комитета представительницу нетитульной нации, а конкретно - еврейку? Разве среди нас нет достойных людей?

- Ильинична, ответьте ему, - зашумели женщины.

И Ильинична ответила. Ей приятно было послушать этого пана, которого мы все помним как лектора, еще недавно славившего дружбу советских народов и объяснявшего нам, в чем состоит руководящая роль КПСС. Тогда он выступал, как вы помните, только на русском языке. Но в условиях перестройки сумел быстро перестроиться, стал говорить почти как «щирый украинец». Почему почти? А вот он употребил такие и такие слова. Это русизмы. По-украински нужно было сказать... Взбешенный бывший лектор покинул собрание. Маму с небывалым перевесом переизбрали на очередной срок. Как окажется вскоре, последний в ее жизни...

Ну а тогда, в дни оккупации, отцу с его еврейской внешностью, к тому же бежавшему из лагеря для военнопленных, часто было не до смеха. Он пришел в свой дом, но нас там не было. Соседи подсказали, где нас искать, по пути к нам он попал в облаву. Это могло иметь печальные последствия, если бы по дороге в полицию его не встретила его двоюродная сестра Орина. Она спросила полицая, сопровождавшего отца:
- Куды це ты его ведеш, Санько?
- Та це ж, титко Орино, жида впиймав.
- Тоди я теж жидивка.
- Та що вы таке кажете, титко Орино! Господь з вами!
- А то кажу, что це мий брат.

Полицай был соседом тети Орины, она его еще пацаном приучала не лазить воровски в ее сад, кстати, один из лучших в городе, а прийти попросить яблок-груш.
Кстати, я путем долголетних наблюдений пришел к выводу, что в старости почти все становятся похожими на евреев. Даже, например, папуасы. Или чукчи. Папуасов я, правда, живьем не видел. А вот с аборигенами Чукотки знаком не понаслышке. Более того, нахожусь с ними в некоем кровном родстве. Это случилось давно, после того, как юная красавица, дочь тундры и внучка американы, что называется, с ветерком прокатила на оленях моего такого же юного брата Леню. Там и пути-то было не больше, чем три коротких зимних дня. Но Аннушка везла своего возлюбленного по бескрайним чукотским просторам целую неделю. Вот так я породнился одним махом сразу с двумя великими народами - чукотским и американским. А моему никогда не виданному племяннику сейчас уже лет сорок.

Так о чем это я? О том, что все люди Земли с возрастом начинают обретать характерные еврейские черты. Это потому, что сидящие в них еврейские гены с годами начинают преобладать над остальными. Если вы считаете, что это расизм, то ответьте мне: какой народ сохранился со столь далекой древности? Чьи гены оказались самыми живучими? Это говорит о том, что в мире нас гораздо больше, чем восемнадцать миллионов. Каждый может привести пример, как был посрамлен тот или иной антисемит, пораженный тем, что у него, оказывается, были предки-евреи. Прав американский еврей и известный писатель Говард Фаст, в начале семидесятых годов прошлого века утверждавший, что если бы не гонения, не массовые истребления, то евреев в то время было бы порядка восьмисот миллионов. Надо ли к этому добавлять, что если бы они жили в своем национальном государстве, а не в рассеянии, то это было бы самое многолюдное государство в мире?

Отказ мамы письменно засвидетельствовать, что экспроприированные еврейские вещи являются кровной собственностью Груньки вызвали у нее взрыв гнева.
- Ну, раз ты отказываешься подтвердить, что все это мое, я отказываюсь молчать, кто ты.

А вскоре у нашего дома остановился опель. Из него выбрались двое и направились в наш дом. К счастью, их появление не застало нас врасплох. Помогло, наверное, то, что в городе легковых машин было немного, и все немецкие. А если у твоего дома затих мотор машины, и ты знаешь, чем это тебе грозит...

Орлик рвался с цепи, крутился вместе с цепью, лаял взахлеб. Верный пес, не смогли мы тебя отблагодарить за бескорыстную службу. Пока немцы шли к дому, мама успела достать комсоставскую габардиновую гимнастерку с вышитой звездой на рукаве, забытую у нас дядей Ваней, когда он приезжал перед войной, и сунуть ее в печку.

А мне сказала:
- Сынок, если ты сейчас скажешь немцам, что твоя мама еврейка, что у тебя есть бабушка Нехама, дядя Абрам, дядя Фима, тетя Бетя и другие родственники-евреи, то нас расстреляют. Ты меня понял?


19


Интересно, что я мог рассказать о своих родственниках? И, прежде всего, где мои корни?

В рецензии Ф. Рахлина на брошюру М.И. Гольдштейна «Очерки истории евреев Полтавщины (1804-1920 гг.)» (газета «Еврейский камертон», 12.07.01, с. 23) перечислен ряд еврейских фамилий жителей Полтавщины, в том числе Кричевские. Дедушка мой Илья Григорьевич был из села Святиловка Кременчугского района Полтавской области. В молодости работал кузнецом, смог получить образование, стал инженером Днепропетровского металлургического завода. Был способным музыкантом. В послереволюционную пору, когда промышленность дышала на ладан, он увез семью в родные края, где выжить было легче, снова стал к горну. Это было его, так сказать, основным родом занятий. А так - все, что угодно. Залудить прохудившуюся посуду, наточить ножи-ножницы, оживить сельхозмашину или граммофон - за всем этим селяне шли к дедушке. В семье было пятеро детей - два мальчика и три девочки. А потом прибавился еще один сын, десятилетний. Дедушка в кузнице раздувал меха, ковал ярко-красный металл - словом, делал свою обычную работу. У дверей кузницы остановился мальчик и зачарованно смотрел, как под ударами молота металл становится послушным.

- Ты чей?
- Ничей.

И дедушке стало ясно, что это еще один несчастный ребенок. Сколько их, опухших от голода, идет, и прошло через село.
- А зовут тебя как?
- Илья.
- Так я тоже Илья.

И, вытерев руки ветошью, взял паренька за худенькие плечи. Привел к себе домой:
- Дети, вот ваш новый брат. Зовут его, как и меня, Илья.

Бабушка никак не отреагировала на этот поступок дедушки. Раз сделано - значит, так и надо. Хоть он и гой. А паренек оказался смышленым и трудолюбивым. Скоро все дела по дому и двору, которыми занимались дети в семье, оказались под его началом. Но больше всего ему нравилось работать с новым отцом в кузнице.

Когда жизнь благодаря НЭПу наладилась и в городе, семья вернулось в Днепропетровск. С первыми признаками страшной голодовки тридцать третьего, унесшей на Украине миллионы жизней, семья снова оказалась в Святиловке. Там, помимо кузницы, у нее имелся участок земли, но он практически не был пригоден к использованию. Это был, по существу, овраг, куда после каждого дождя устремлялись сточные воды. Но, тем не менее, по понятиям Советской власти, дедушка был кулаком. Поэтому вскоре пришли активисты. Объявили, что кулацкое хозяйство дедушки подлежит раскулачиванию. Они не могли ответить на простой вопрос: где они видят это кулацкое хозяйство? Дом - в аренде. Земля? Ее невозможно использовать. Эксплуатация чужого труда? Илья, тебя здесь эксплуатируют? Может, чем обижают? Тоже нет. Это был первый случай, когда Советская власть «позаботилась» о сироте. Вспомнит она об Илье с началом войны. Его отправят на фронт, где он пропадет без вести.

Бабушка в это время месила тесто. Организаторы светлой колхозной жизни не только забрали последние полмешка муки в многодетном доме, но и старательно смели со стола в мешок присыпку для теста. Чем завтра будут кормить голодных детей, их не волновало. Да и что можно было ожидать от этих «организаторов» - известных в селе пьяниц и бездельников?

Дедушка умер в тридцать третьем. Ездил в Днепропетровск, отвозил старшему сыну Грише, студенту, продукты, В поезде его укусила тифозная вошь... Оба его сына выбрали отцовскую профессию - их работа была связана с горячим металлом. Это, на мой взгляд, лучшее свидетельство профессиональной состоятельности их отца.

Бабушка с младшими детьми после смерти мужа недолго жила в нашей семье. Отношения с отцом были натянутыми. Не могла забыть, что зять - гой. Иногда ругались. Забавно: гой, с которым ругаются на идиш. Зато когда она жила у нас после войны, зять-гой стал ее любимым сыном.

Дядя Гриша после окончания института к началу войны сделал блестящую карьеру. С началом войны добился, чтобы с него сняли бронь и отправили на фронт. Если судить по его письмам с фронта, сперва он был переводчиком. О его дальнейшем боевом пути можно только гадать. Бабушка получила похоронку, что он пал смертью храбрых в апреле сорок четвертого, выполняя особое задание. Его сестра, моя мама, получила неожиданно его письмо летом того же года, то есть когда Гриши уже не было в живых. Половина письма была вымарана военной цензурой. Но удивляет, как остались такие строки: «Да, дорогие мои, если бы те, кто меня окружает, знали, кто я на самом деле, то вряд ли мы могли рассчитывать на встречу после победы».

Два года спустя к нам вдруг пришел какой-то капитан маленького роста в давно не видевших стирки гимнастерке и галифе.

- Вы сестра Григория Ильича? - спросил у мамы капитан. Получив утвердительный ответ, достал бутылку «Московской» и предложил:
- Давайте выпьем за вашего брата и моего боевого командира.

Незабываемый и страшный сорок шестой год. Небывалая засуха обрушилась на страну, особенно на ее юго-восточные районы. Земля покрылась глубокими язвами трещин, голоднее было, чем в войну. Но мама каким-то чудом выставила на стол какую-то закуску, будто наш обед не состоял обычно из воды, в которой варилась лебеда, пара ложек муки и чуток растительного масла.

- Да, - сказал капитан, - если бы не Гриша, не пил бы я сейчас водку.

Мама к нему, конечно, с расспросами: что да как. Но капитан был непреклонен:
- Извините, служба.

Когда бутылка опустела, а мама приложила, конечно, к этому минимум усилий, она сбегала куда-то и принесла бутылку самогона-первача. Но и эта бутылка не помогла развязать хоть чуть язык немногословного помощника дяди Гриши. Допив самогонку, он как был в форме, так и свалился на кровать, успев пробормотать:
- Извините, служба. Если бы не Гриша, не пил бы я водку.

Наверное, запрограммировал себя на эти две фразы. Когда проспался, встал и ушел молча.

 

Дядю Фиму довоенного - не помню. Был он отличником, как и его старший брат. У нас с ним был общий учитель ботаники и директор школы Василий Матвеевич Гребенюк. Все годы, пока я учился в дневной школе, вверенной Гребенюку, я успешно эксплуатировал высокий авторитет моего дяди Фимы.

- Ну что мне с тобой делать? - вздыхал хотя бы раз в неделю Гребенюк, принимая меня в своем крошечном кабинете отнюдь не по моей просьбе. - Твой дядя Фима был моим самым любимым учеником. Я тебя не исключаю из школы только потому, что не хочу омрачать воспоминания о нем.

На свои первые каникулы Фима, студент Бауманки, приехал к нам и поинтересовался, где теперь живет еврейская семья, снимавшая у нас комнату, когда он учился в школе. Ему дали адрес, и он отправился в гости. Вернулся почему-то скоро и сразу попросил есть. Домашние удивились, зная, что семья эта была гостеприимной. Я сам потом был не раз там, и мне у них нравилось. С негодованием Фима заявил, что ему предложили пообедать с ними. Он вежливо отказался. А хозяин вдруг сказал:
- Ешь, ешь, все равно выбрасывать. Фима взорвался:
- Так вы меня свиньей считаете?

Только перед самым отъездом его удалось убедить, что хозяин высказал известную грубоватую шутку, которую говорят только своим. И он снова пошел в ту семью. Надо полагать, что на этот раз глава семьи так не шутил.

Ефим Ильич, благословенна его память, в сорок втором закончил МВТУ и был направлен на знаменитый Ижевский механический завод. Многие годы работал там начальником термического цеха, потом - главным металлургом предприятия. Недавно в парке заговорил с соседом по скамейке. И оказалось, что он знал дядю с первых дней его работы на заводе.

В шестьдесят седьмом году я как-то ехал в Хабаровске в автобусе. Рядом сидел мужчина, читал «Известия». Говорят, что в этой газете долгие годы трудился корректор. Достаточно ему было бросить взгляд на газетный разворот, чтобы определить опечатку. У меня, понятно, такого таланта не было, но мой взгляд выхватил с газетной страницы родную фамилию. Аж мурашки по спине. Это была статья Е. Жбанова «Горючее вещество для чувств», получившая взволнованный, широкий отклик читателей. Почти вся газетная полоса рассказывала о Ефиме Ильиче, который в одиночку борется с бюрократами за то, чтобы ветераны войны получали то, что им положено. Чтобы могилы были у ушедших из жизни фронтовиков, за которые бы не было стыдно. О том, что, отрывая от семьи, он помогает бабушкам и дедушкам - инвалидам войны. И всю эту его благородную деятельность одобряет и поддерживает его супруга Римма Яковлевна.

Я считаю, что в каждом участнике войны дядя Фима видел своего не вернувшегося с войны брата. И поэтому оказывал совершенно незнакомым людям братскую помощь. Всем, чем мог. В Кармиэле живут со своими семьями его сестра Раиса Ильинична, дочери Алла и Ирина, другие родственники.


20


Открылась дверь, и двое в штатском вошли в наш дом. Один из них, очевидно, переводчик, сказал, что они из СД. К ним поступил сигнал, что в этом доме проживают евреи. Старший что-то сказал переводчику.

- Герр, доктор спрашивает, почему вы не носите шестиугольную звезду? Разве вы не знаете, что есть распоряжение немецких властей об этом?

Надо иметь хорошее самообладание, чтобы не попасться на этот известный прием дознавателей: говорить о чем-то, что еще предстоит доказать, как об известном, само собой разумеющемся.

- Почему не знаю? Слышала, но меня это не касается. Я же - не еврейка.

Бедная мама, чего ей стоило это внешнее спокойствие. Последовал перевод ее слов на немецкий.

После войны, не раз и не два, вспоминая этот страшный эпизод, мама непременно утверждала, что у нее было определенное преимущество перед этими сотрудниками гитлеровской службы безопасности. Оно состояло в том, что она прекрасно понимала, о чем они говорят между собой. И это давало ей дополнительное время на обдумывание ответов.

- Герр доктор просит ваш паспорт.

Мама пошла в зал и, как это уже было не раз с полицаями, принесла документ.

- Но это не ваш паспорт.

Ответ последовал тот же: муж в суматохе призыва в армию взял по ошибке ее паспорт. Немец что-то сказал переводчику. Тот сделал шаг ко мне, сдернул мои штанишки и посмотрел мое необрезанное мужское достоинство.

Подошли две соседки. Повторили привычное: не знаем, что она еврейка, она такая же украинка. Сказать, что «если она еврейка, тогда мы тоже еврейки, забирайте и нас» - они не успели. Герр доктор отмахнулся от них, как от мух.

- Где вы родились? - спросил переводчик.

Ну да, так тебе и сказали, что на оккупированной Полтавской области. Мама ответила, что в Ижевске. Герр доктор и переводчик сблизили головы, стали говорить между собой почему-то вполголоса. Переводчик объяснил, где находится этот Ижевск. Они отметили, что город этот еще не взят.

Опель с его хозяевами уехал от нашего дома. Но тревога не улеглась. Это было, наверное, предчувствие беды. И в самом деле, о нас не забыли те, кто решал пресловутый «еврейский вопрос» в конкретном месте оккупированной Украины. Ночью за нами пришли.

Поскольку я спал глубоким сном праведника, то этот момент мне запомнился только тем, что в комнате было темно, в ней стояли какие-то двое мужчин. Мама без слез, но со слезами в голосе будила меня:
- Сынок, вставай. Нам надо идти.

Вовку она, сонного, понесла на руках. Дорога в полицию мне не запомнилась, видно, плелся через весь город сонный. Проснулся, когда увидел, куда мы пришли. Страшнее не придумаешь. Это была детская городская консультация, куда меня мама неоднократно водила. У меня же были, наверное, все детские болезни: коклюш и скарлатина, свинка и диспепсия, ветрянка и еще ряд других. И еще серьезнее - порок сердца. Болеть мне понравилось только воспалением легких. Папа как-то пошил мне красивые сапожки из желтой кожи, я в них облазил, наверное, все лужи в городе. Поставил насквозь промокшую свою обнову в духовку, чтоб сохли. А мама, не зная об этом, затопила печь. И от моих нарядных сапожек остались одни голенища. После чего я и заболел воспалением легких. Врач рекомендовал кормить меня недожаренной печенкой. Вкусно было.

Заходить в помещение детской консультации я отказался наотрез. Один из полицаев одной рукой открыл дверь, а другой взял меня за воротник. Городская детская консультация расположена наискосок от моей будущей восьмой школы. А это значит, что по дороге туда и обратно я буду тысячи раз проходить мимо этого самого мирного и в то же время такого зловещего здания. Когда мы привезем коляску с крохотным сыном в эту самую детскую консультацию, я не смогу туда войти. Скажу жене, чтоб шла дальше без меня.

...Мы зашли в тесноватый приемный покой. Так, очевидно, эта комната называлась до того, как здание облюбовала фашистская служба безопасности. Теперь же «приемный покой» звучало бы издевательски. Напротив входа находилась другая дверь, ведущая во двор и, что мы еще не знали, в подвал. Накопитель обреченных. Один из доставивших нас полицаев постучал в дверь комнаты, слева от выхода во двор, приоткрыл ее и что-то сказал. После чего приказал маме войти туда. Это оказался кабинет начальника полиции. Мама пробыла там недолго, я даже заплакать не успел. Нас вывели во двор и, распахнув дверь подвала, велели войти туда. Дверь за нами с грохотом закрылась.

Какие-то женщины окружили маму и стали лихорадочно забрасывать ее вопросами. Им явно хотелось услышать от новенькой что-нибудь обнадеживающее. Но чем их могла обрадовать еще одна обреченная?

Кто-то истерично рыдал. Кто-то молился. Кто-то находил в себе силы поддержать впавших в отчаяние. И кругом - дети. Одни громко плакали, просили пить, другие просто плакали, третьи беспокойно спали, просыпаясь от шума, и снова впадали в забытье. Какой-то мальчик хныкал:
- Мама, хочу писать. Дай мой горшок.

Мама тупо повторяла ему:
- Пописай в угол.

Вся вина этих людей была только в том, что они - евреи.

На все лады звучало слово «расстрел». Говорили, что это произойдет на рассвете, то есть вот-вот. Но мне не было страшно. Я думал, что это будет не так больно, как укол. Присел на корточки в уголке и на какое-то время успокоился. Конечно, Вовке хорошо. Он маленький. Поэтому мама его держит на руках.

А потом я захотел есть. Очень-очень. Я стал громко, громче остальных детей, плакать и требовать, чтобы мне дали хлеба, хоть маленький кусочек. Но никто не обращал на меня внимания.

Вдруг распахнулась дверь. Раздался душераздирающий вопль. Люди решили, что их сейчас повезут на расстрел. Но пришли не за ними, а за нами. Те же полицаи, которые забрали нас из дома и доставили в этот подвал, повели нас обратно, в бывший приемный покой бывшей городской детской консультации. Мама вновь вошла в кабинет начальника полиции и вскоре вышла, присела рядом с нами, ее детьми. Я стал орать на все помещение, так сильно мне хотелось есть. Из своего крохотного кабинета выглянул начальник полиции, невысокий мужчина средних лет и сказал одному из «наших» полицаев, чтобы он нашел мне что-нибудь поесть. Полицай - худой, высокий, в красноармейской шинели, принес кусок недоеденного яблочного пирога. Яблоки из него были выковырнуты. Наверное, от запаха еды проснулся Вовка, протянул ко мне руку:
- Дай.

Но я вцепился в пирог и отодвинулся от него подальше.

Скоро нас выпустили на улицу. Над городом медленно и скорбно занимался рассвет.

- Мама, пошли отсюда быстрее, чего ты ждешь? Нас же снова заберут и уже не выпустят, - вдруг вернулось ко мне здравомыслие.

Мы стояли, прильнув к забору на другой от страшного здания СД стороне улицы.

- Подожди, сынок, их скоро повезут. А у меня такое чувство, будто я перед ними виновата.
- Кто они, о ком ты говоришь?

У меня к этой минуте не остались в памяти те, с кем мы провели самую страшную ночь в жизни. Но тут из распахнутых ворот здания СД выехали две большие, крытые брезентом машины. Они повернули влево, и мы, инстинктивно еще теснее прижавшись к забору, увидели, как эти машины медленно удалялись от нас. Голоса их пассажиров не были слышны. Я совершенно не думал о том, что мы могли оказаться среди этих несчастных людей, и почему произошло это чудо, я не стал выяснять у мамы. Я был потрясен тем, что у заднего борта последней машины ехал мальчик Вовкиного возраста, и на нем была точь-в-точь такая же белая кроличья шубка, как и на моем братике. Ее мы купили в Черновицах. Ни одно лицо не виднелось в кузове. Похоже было, что обреченных людей уложили там штабелем, в два, а может, больше ряда. И они были мертвыми еще при жизни. Только этот маленький мальчик неестественно высоко возносился над задним бортом грузовика, сидя непонятно на чем. Я еще и еще раз смотрел на брата, чтобы убедиться, что он с нами.

Соседи, несмотря на ранний час, не спали. Когда мы едва хлопнули дверью своего дома, как появилось трое соседок. На нас они смотрели как на выходцев с того света. Каковыми мы по существу были.

- Как, вы живы? Да мы же собственными глазами видели, как вас повезли на расстрел. Всю ночь прятались во дворе дома возле детской консультации. Думали, чем вам можно помочь. А когда увидели Вовку или, как оказывается, другого мальчика в такой же белой шубке, пошли домой.

На все вопросы соседок, что случилось, как нам удалось избежать расстрела, мама отвечала отговорками. Она верила этим людям - украинкам, русским, с которыми прожила бок о бок многие годы. Сколько раз соседи помогали друг другу, не думая при этом, кто какой национальности. Верила, но все же молчала о том, чего не имела пока права рассказывать.

Зато наши соседки от слов перешли к делу. Они сбегали куда-то и сказали, что сейчас придет надежный человек. Он переправит нас в село Покровское. Не помню, к сожалению, имени этого человека. В памяти сохранилось только, как он вставал во весь рост к концу пути в лодке, чтобы лучше в темноте сориентироваться, и вертел головой туда-сюда.

На Чукотке, когда я подбирался к гусиной стае, я наблюдал затем, как вожак стоит недвижно, поводя головой из стороны в сторону. И вспоминал при этом нашего бескорыстного перевозчика.

А еще мне запомнились несколько воронок водоворота, встреченные нами на реке, одна из которых, последняя и самая сильная, едва не втянула нашу лодку. Было уже довольно светло. И, к счастью, безлюдно.

 


Часть вторая

1


Идти далеко от реки не пришлось. Метрах в двадцати от воды на небольшом пригорке стояла невзрачная хата-мазанка. Из сеней дверь налево вела в комнату, занимаемую хозяйкой - невысокой легонькой старушкой. Напротив ее двери была наша комната. Половину ее занимала русская печь. После того потрясения, что мы пережили в городе, было страшно выходить во двор даже здесь, в селе. И потому мы дни напролет отсиживались в доме. Благо, хозяйка позволила нам брать ее дрова. Однажды она зарезала курицу и поделилась ее мясом с нами. Мама сделала жаркое так, как это могла делать только она одна. В комнате стоял такой аромат - с ума сойти. Я уже и забыл, когда у нас так вкусно пахло. Мама поставила на стол чугунок с едой и стала накладывать нам в тарелки, когда в дверь постучали. Мы подумали, что это наша хозяйка, а оказалось, старая нищенка. Мама пригласила ее к столу. Та подошла, понюхала жаркое и сказала брезгливо:
- Фу, скоромное.

Взяла кусок хлеба, поблагодарила и пошла к выходу. У двери остановилась и вернулась к столу. Я подумал, что она решилась преодолеть церковный запрет - есть в эту пору мясное. И, признаюсь, мне стало жалко, что придется делиться едой с этой нищенкой. У нее в торбе хлебных кусков не меньше трех буханок, а вся наша еда-то, что предложила нам наша хозяйка. Но нищенка и не думала нарушать пост. Она внимательно смотрела на Вову.

- Незрячий?

Мама грустно кивнула.

- Отдай его мне.
- Бабушка, что вы такое говорите, он что, вещь?
- Не пугайся, милая. Твой ребенок останется твоим. Мы с ним вместе ходить по людям будем. С ним подавать станут чаще. А что с ним соберем - поделим честно. Слепого обижать грех. И она перекрестилась в угол, на отсутствующую икону.
- Спасибо вам, бабушка, но отдать ребенка я не могу.
- Спаси вас Бог, - пробормотала нищенка и пошла из дома.

Прощаясь, наш перевозчик сказал маме:
- Если возникнут какие сложности, не стесняйтесь, говорите вашей хозяйке, что вам надо. Все возможное для вас будет сделано.

И вот прошло немного времени, и такая помощь нам понадобилась. Утром я вышел во двор и увидел, что на улице, напротив нашего дома, чуть наискосок, собирается толпа местных жителей. Их внимание было привлечено к различным домашним вещам, развешанным на заборе из плетеной лозы. Люди подходили, приценились, покупали. Только не за деньги, а за продукты. У ног продавщицы - невысокой плотной молодой женщины с чрезмерно большим количеством румян и белил на лице - стояли патефон с горкой пластинок, ношеные одежда и обувь, разнокалиберные кастрюли, ложки-вилки, статуэтки, слоники и тому подобные вещи. Но мое внимание было приковано к ярко сверкавшему на солнце самовару, точно такому же, какой был в нашем доме. Его историю мама рассказывала не раз.

Маме было десять лет, когда на центральной площади села проводилась вещевая лотерея. Мама с подружкой оказались среди зевак. Обе уставились на те предметы, которые хотели бы иметь. Подруга - цветную шаль, а мама - самовар. Обе сбегали домой, набрали там по три десятка яиц в качестве платы за участие в лотерее. Мама записалась под именем своей мамы. И вот стали объявлять имена счастливчиков. Бабушка как раз шла мимо, когда объявили ее имя. Она подумала сперва, что это ей послышалось. Но когда ее вызвали и второй, и третий раз, и женщины стали ей говорить: «Нехама Юдковна, почему вы не берете ваш выигрыш?», - то возразила: «Ни в какую вашу игру я не играла». На что ее дочка робко откликнулась: «Мама, возьми наш самовар». - «Мы с тобой еще дома поговорим», - пообещала моя бабушка, но выигрыш все же взяла. Довольной осталась и мамина подружка. Она выиграла не что-нибудь, а вожделенную шаль. Что ж, каждый имеет право на свой звездный час.

И вот теперь здесь, в Покровском, я стоял перед выставленным на продажу сверкавшим никелем самоваром. Мне казалось, что это тот самый, что стоял у нас дома в Никополе и ни разу еще не использовался по прямому назначению. Я снова и снова подходил к нему. Было такое ощущение, что самовар излучал картинки нашей мирной довоенной жизни, ее покой и уют.

Между тем продавщица меняла свой товар на продукты, а какой-то мужик относил их к телеге с впряженной в нее лошадью. Я не сразу почувствовал на себе напряженный взгляд торговки. А когда мы встретились с ней взглядом, то подумал: «Как же я ее сразу не узнал?». Ведь это же была подруга Флоркиной матери. Сколько раз я видел их вместе. Между тем торговка что-то тихо сказала возчику и кивнула в мою сторону. Стало ясно: надо уносить ноги, или, как говорили пацаны, рвать когти. И как можно быстрее и дальше. Поэтому я проигнорировал то, что в калитке дома, где мы жили, стоял мой незрячий брат и кричал, чтобы я быстрее шел домой, мама зовет. Я должен был поступить, как зверь или птица, уводящие опасного врага подальше от своего логова или гнезда. Неторопливо прошел в толпе, потом бросился бежать изо всех сил. И чуть не попал под лошадь. На телеге сидел худощавый мужчина. Он умело притормозил бег коняки, глянул на меня, но ничего не сказал. Молчал он и после того, как я расположился позади него в телеге. Это уже потом, когда мы будем жить в другом доме и я с ребятами буду немало времени проводить на конюшне, в тамошнем конюхе я узнаю этого человека. А сейчас я думал только о том, что маме и Вовке грозит опасность. Торговка могла видеть меня выходящим из двора, где мы поселились. Поэтому надо предупредить маму как можно быстрее.

Я спрыгнул с телеги, поблагодарил возчика и шмыгнул в переулок. Берегом добрался до нашего дома, торопливо рассказал все маме. С ней мы пошли к нашей хозяйке. Та как раз варила борщ. На кухне стоял густой ароматный запах. Захотелось есть, хотя недавно завтракал.
- У нас беда, - сказала мама. - Сына увидела недобрая знакомая из Никополя.

Хозяйка попробовала борщ, добавила в него немного соли, снова попробовала, после чего сказала:
- Вы собирайте вещи, перенесем их в клуню. И вы посидите пока там. А я сбегаю до кума. Но сначала вам борща отолью.

Темнело, когда дверь клуни открылась. В проеме стоял невысокого роста какой-то дед. За его спиной маячила хозяйка дома.

- Ну, как вы тут, не скучаете? - нарочито бодрым голосом спросил старик.

А хозяйка сказала, что сейчас пойдем к куму, она кивнула в сторону деда:
- Поживете у него несколько дней, пока мы найдем вам подходящее жилье. Поэтому вещи нам лучше пока не брать, пусть остаются в клуне.

Идти берегом реки в густые сумерки пришлось недалеко. В памяти это наше новое недолгое пристанище запомнилось скупо. Помню только невысокие потолки хаты, да то, как мы в ней ужинали. Вокруг низкого стола у окна сидели дед, его двое или трое внуков и мы с мамой и Вовой. Потом присоединилась хозяйка. На столе - огромная глиняная миска, почти как тазик. Все хлебают по очереди. Но вот дед что-то буркнул и огрел старшего внука деревянной ложкой по лбу. Я тем временем поддел такой же деревянной ложкой кусочек мяса. И тут же мой лоб обожгло. Непонятно за что дед и мне врезал своей ложкой по лбу. Мама наклонилась ко мне и тихонько сказала, что мясо можно есть только после того, как дедушка разрешит. А вскоре последовала команда: «Хлебать со всем», и мы, пацаны, усиленно заработали своими ложками, стараясь поддеть мясо из общей миски. Вечером другого дня в дом вошел какой-то незнакомый мужчина.
- Готовы? - прямо с порога спросил он.

На что наш хозяин охотно откликнулся:
- А чего ж? Голому собраться - только подпоясаться.


2


Мы попрощались с хозяйкой, поблагодарили ее за приют, мужчина пошел к лодке - наши вещи уже были там, а старик повел нас налегке берегом реки. У самой реки на перевернутой лодке сидела парочка

- Дывысь, хтось пишло, - сказала девушка.
- Та це ж Махно та ще хтось, - откликнулся ее кавалер.
- Так вы и есть тот самый знаменитый батько Махно?! - изумился я. И остановился.

Мама слегка дернула меня за рукав.

- Та ни. Хиба ж я тоди жив бы тут? - отозвался дед. И засмеялся. Странно, но только теперь, после суточного знакомства, да еще в вечерней полумгле, я обратил внимание на то, что он не такой уж старый. И крепкий.
- Если хотите, я по дороге расскажу, почему меня так прозвали, - сказал он маме.

Мама, конечно, согласилась послушать его, еще одного из наших спасителей.

- В восемнадцатом году, когда все рушилось и все разбегались, кто куда, я оставил службу на Черноморском флоте и вернулся в свой дом. После многих лет флотской службы, после затянувшейся империалистической войны я не был ни за белых, ни за красных, ни за зеленых. Хотелось жить и радоваться: тишине, покою, семейной жизни. Да покойной моей жинке такая моя жизнь скоро не понравилась. «У всех баб в селе мужики, как мужики. Один ты у меня ни рыба, ни мясо. Ты посмотри, что другие мужья делают? Как только Махно готовится грабить какой город, запрягают наши хлопцы коней и айда до батьки. А скоро с полной телегой добра до дому повертаются».

Долго я отказывался ехать на грабеж, но в конце концов допекла меня жинка. А Махно к этому времени призадумался. Что же это получается? Как грабить, так полно народу. Со своими конями, с оружием. Как воевать с белыми, пока не покраснеют, или с красными, пока не побелеют, - где те вчерашние добровольцы, что слезно просились в банду? И решил Махно ужесточить отбор в свою повстанческую Армию. Всех нас, приехавших проситься в его войско, выстроили в длинную шеренгу. Перед нами красуются дорогими нарядами, бравой выправкой, отменным оружием несколько приближенных Махно. Самого пока нет, ждем. И вдруг у меня у самого уха как бабахнет. Я обернулся. Стоит небольшого роста мужичок с длинными черными волосами, с маузером в руке. Не задумываясь, я развернулся и ему в ухо - хрясь. А самого аж трясет от злости. Мужичок свалился с ног. Тут налетели на меня махновцы, повалили и стали пинать ногами, хлестать нагайками. И опять выстрел. На этот раз над моей головой. Махновцы остановились.

- Ты хто такой, чтоб меня бить? - закричал мне тот же чернявый с маузером в руке.
- А ты хто?
- Я Махно.
- Ну и что, что Махно. Стрелять под ухом зачем?
- Ну, а теперь, когда ты знаешь, кто я, что ты сделаешь, если я снова вот так же выстрелю?
- Снова получишь. Но только сильнее. Зачем так шутить?
- Не шучу я, хлопче. Людей смелых отбираю. А ты, видно, смелый. - И обернувшись к штабным, Махно приказал:
- Зачислить его пулеметчиком на мою тачанку.

С этого дня и до того, как Махно вынужден был бежать под натиском краснюков, я оставался при нем.


3


В темноте светил слабый огонек. Я уловил запах табачного дыма. Это наш лодочник, его звали Марко, причалив к берегу, курил на корме своей лодки, ожидая, пока мы подойдем. Вокруг темнота - хоть глаз коли. Переулком мы поднялись к улице, пересекли ее наискось и вошли во двор.

- Вот тут будете жить, если, конечно, не возражаете, - сказал Марко.

Мы не возражали. Да и против чего нам возражать? Спасибо, что помогают нам, совершенно незнакомым людям. Вошли в сени. Одна дверь - прямо. Две другие - справа и слева. Марко открыл нам ту, что справа. В комнате было одно небольшое окно, выходившее во двор, поэтому стоял густой полумрак. Марко чиркнул чем-то, позже я узнал, что это старинное приспособление для высекания огня называется огниво. Загорелся фитиль в плошке. Его неровный пляшущий огонек сопровождался черной жирной копотью.

- Зараз жинка принесет вам повечерять, - сказал нам хозяин, - и можете отдыхать. Он вышел из комнаты. А через несколько минут вошла его жена. Поздоровалась и поставила на стол краюху хлеба, вареную рыбу, казан картошки в мундирах и квашеную капусту. Как звали ее, хоть убей, не могу вспомнить. А придумывать не хочу. Знаю только, что была она второй женой Марко.

Зато я хорошо запомнил имя ее падчерицы. Девочку звали Марийка, и она была почти моя ровесница. У нас с ней сразу установились приятельские отношения. Она мне сказала, что любит дружить только с мальчишками. Марийка оказалась настоящим сорванцом. Она бесстрашно носилась по плавням, где мы вершами ловили рыбу, ловко лазила по деревьям, чтобы подержать в руках птенчика. Вместе с пацанами лихо мчалась с конюшни на водопой и обратно на неоседланной лошади. Могла запросто сплавать по стоячей воде ерика за кувшинкой, чтобы подарить ее мне. Ее не пугали пиявки, которые при этом присасывались к телу. Не удерживали разговоры о том, что в плавнях много гадюк. Один из мальчишек рассказывал, будто напоролся на гадючье кубло. Так змеи свернулись колечками и так, колесом, за ним гнались. Но он бежал быстрее. Я сам был фантазер, поэтому долго этому верил.

В нашем тандеме ведущей была Марийка. Но вскоре между нами наступило отчуждение. Произошло это так. Хозяйка поставила во дворе корм для уток. Птицы приступили к трапезе. И тут селезень влез на одну из уток, крепко вцепившись клювом ей в шею.

- Мама, что он делает? - спросил я.

Марийка перевела озорной взгляд с меня на маму. Казалось, она хотела спросить: «Ну и что вы, тетя Олена, скажете своему сыну?». Мама смутилась, не найдя что мне ответить, и поспешно увела меня в дом. А когда я снова показался во дворе. Марийка спросила:
- Так ты знаешь, что селезень робить? Ни? - И она с очаровательной детской простотой произнесла неприличное слово. И спросила:
- Хочешь знать, як вин це робить?

Ничего не подозревая, я ответил, что хочу. Она взяла меня за руку и завела в сарай. Там слева был загон, где хрюкала чушка, а справа возвышался настил с наваленным на него сеном. По лесенке мы поднялись на сеновал. Я даже не успел подумать, что на этот раз придумала Марийка, как она сняла с меня одежду и разделась сама. Можно было подумать, что для нее это дело привычное. Но когда Марийка попыталась перекатить меня на себя, я этому воспротивился. Вдруг распахнулась дверь сарая. Пригнув голову, в сарай вошел Марко. Он что-то искал. Для этого ему понадобилось пару минут, которые мне показались очень долгими. Затаив дыхание, мы с Марийкой ждали, когда он уйдет. Не заметив нас, Марко вышел. Торопливо надев штанишки, я последовал за ним. После этого случая наши отношения с Марийкой стали прохладными.

Прошло десять лет. Я приехал летом в Покровское, где с детских лет оставались мои приятели. Один из них, учившийся со мной в одной группе токарей в ремесленном училище, спросил:
- Ты помнишь Марийку? - Мы стояли в переулке недалеко от реки.
- Какую Марийку?
- А вы жили у них в войну. Дочку дядька Марко.

Разве мог я забыть девочку, с которой были связаны такие сладкие воспоминания?

- Марийко, иды сюды, - окликнул Николай.

Метрах в двадцати от нас стояла невысокая темноволосая девушка с точеной фигурой. Невооруженным глазом было заметно, что она очень хочет подойти к нам, возможно, только ко мне, но что-то ее удерживает. Подошла. Вся сгорая от смущения, не поднимая глаз, поздоровалась. Но разговор у нас не получился. Моя дурацкая стеснительность с девушками... Конечно, я ничего не рассказал Николаю. Зато он поведал о Марийке то немногое, что ему было известно.

После гибели отца - я об этом расскажу своевременно - девочка осталась вдвоем с мачехой. Вскоре после освобождения села у Марийки в Киеве объявились бездетные дядя и тетя. Они приехали за ней и увезли в столицу Украины. Судя по тому, как была одета юная киевлянка, какие на ней были украшения, жила она в семье совсем не бедной.


4


Немцев в селе было мало. Но немецкий военный комендант был. Он ездил по селу - ни дать, ни взять старый русский барин: не иначе, как «позаимствованная» в музее карета, запряженная тройкой серых, в яблоках, лошадей, возможно, цирковых, картинно изгибающих шеи. Поверх немецкой офицерской формы накинута дорогая шуба. Под ногами - медвежья шкура. Селяне о нем говорили, что из всех немцев в селе он один, хоть и строгий, но по-своему справедливый, не жестокий. А иногда - снисходительный. Возможно, все это потому, что он был озабочен не столько вопросами службы, сколько тем, что и сколько удастся отправить домой семье в Германию.

Вскоре после нашего появления в селе он назначил нового старосту, о котором почти все селяне отзывались весьма уважительно. Его предшественник, по слухам, слишком уж брал пример со своего шефа в смысле личного обогащения. Но, как известно, что дозволено Юпитеру, не дозволено быку.

Новый староста пришел к нам в один из первых дней после нашего квартирантства в доме Марко. До прихода немцев он был колхозным пчеловодом. О том, что мы поселились у Марко, он, очевидно, узнал от нашего хозяина. Он сказал маме:
- Мы записали вас как давно живущих в селе. На всякий случай одну букву в фамилии изменили. Так что живите и не волнуйтесь. Я думаю, что все у вас будет хорошо, и мы с вами доживем до лучших дней.

За время, что мы скрывались в Покровском, я по поручению отца побываю в доме старосты несколько раз. Как почти все сельские мальчишки, я бегал босиком от холодов до холодов. Поэтому неудивительно, что однажды перед домом старосты я сбил ноготь на большом пальце ноги, и у меня вырос новый ноготь. Было больно. Но староста подсластил мою боль. Он как раз качал мед и дал мне домой мисочку этого лакомства. В нем увязли пчелиные крылышки и лапки.

В селе продолжал функционировать колхоз. Это изобретение тоталитарного режима очень пригодилось родственному режиму - фашистскому. Большевики сделали свое дело: отобрали у крестьян почти все, обобществили собственность - остался коллективный труд, при котором земля и средства производства принадлежали как бы всем и в то же время никому, если не считать государства с его ненасытным аппетитом и мощным репрессивным аппаратом. Вскоре мама, как и другие селяне, стала работать в колхозе. Понятно, что никто не спрашивал, хочет ли она этого или нет. Очень рано, когда было еще темно, к дому подходил бригадир и стучал в окно рукоятью кнута. Дождавшись отклика хозяйки, он уходил со словами: «Давай поторапливайся». Мама, а позднее и я с ней работала на севе, прополке, жатве, на току. Чего-чего, а работы в колхозе хватало.

Кое-кто из селян утверждал, что новые власти распустят колхозы, вернут землю крестьянам, на которой они будут полными хозяевами, как это было до коллективизации. В этом, мол, и состоит новый немецкий порядок. Наивные, они не понимали простой вещи: зачем немцы, славящиеся своей практичностью, станут распускать колхозы, которые и создавались для того, чтобы взять у крестьянина почти все и дать ему самый минимум?

У хозяев без надобности пылилась старая прялка. Мама брала у селянок шерсть, пряла ее, а затем вязала носки и варежки. Женщины приобретали их главным образом для своих детей, расплачиваясь съестным. Однажды к нам пришла знакомая нищенка. Увидев мамино рукоделье, она вызвалась его реализовывать.

- Ну вот, видишь, - говорила она с усмешкой, - не так, так иначе, а все же у нас с тобой есть общее дело.

Таким образом, старушка стала не просто побирушкой, а коммивояжером. А мама вспомнила между тем, что еще совсем молодой она выучилась кройке и шитью. С кройкой было проще: у нее для этого имелись лекала на кальке, шить же приходилось вручную. У мамы появились заказчицы. И она не раз вздыхала:
- Эх, мне бы сейчас сюда наш «Зингер».

С этой швейной ножной машиной знаменитой марки связан грустно-забавный эпизод, о котором, наверное, слышали все многочисленные потомки бабушки Нехамы Юдковны, где бы они не проживали сегодня: в России, Украине, Эстонии, Америке или Израиле. Бабушка купила «Зингер» у коммивояжера в рассрочку. Машина стоила сорок три рубля, с ежемесячным платежом три рубля. И вот когда предстояло внести предпоследний платеж, дедушка серьезно заболел. Дома не было ни копейки, даже на лекарство больному. Бабушка обошла соседей, а те - как сговорились, твердя, что у них нет денег. Они, наверное, боялись, что дедушка умрет, а как потом требовать долг с вдовы с кучей детишек?

По условиям договора коммивояжер машину забрал без возврата выплаченной за нее суммы. После смерти дедушки, а случилось это спустя немало лет после описываемого случая, но все равно очень рано, бабушка с двумя младшими-школьниками Фимой и Раей поселилась у нас. Она, тем не менее, долго не забывала, что ее зять - гой. В качестве примирительного жеста отец купил ей точно такую же машину. Я ее помню: ей что кожу для обуви шить, что фату для новобрачной - все сделает в лучшем виде. Но бабушка так и не смогла забыть свой прежний «Зингер».


5


После города, где жизнь проходила в постоянном страхе, дни и ночи в селе протекали спокойнее. Редко кого арестовывали. Евреев в селе, наверное, не было. Во всяком случае, мне известен только один случай, когда немцы и полицаи таскали на допросы жителя села по обвинению в принадлежности к еврейству. Потребовалось немало нервов, свидетельских показаний и... самогонки, чтобы с Авраама было снято обвинение. По ночам бродили влюбленные парочки, а из-за околицы доносились мелодичные песни, которыми так славится Украина.

Время от времени в селе случался переполох. Тут молодежи было не до песен. Полицаи выполняли распоряжение оккупантов о направлении молодежи на работу в Германию. Что их там ожидало, в селе знали. От уже отправленных в Фатерланд парней и девушек родители иногда получали письма. Сколько же слез, проклятий в адрес германцев вызвали те письма!

Полицаями в селе руководил худой, высокий желчный Тихон. Казалось, что если бы он был единственным полицаем в селе, то справился бы с работой, рассчитанной на целую группу. Когда он спал, трудно сказать. Он успевал тихо (имя, видно, дали при рождении весьма удачно) подсесть к толкующим мужикам, сидящим за бутылкой самогона, проследить за парнями и девушками, веселящимися у реки, поинтересоваться у какой-нибудь старушки, не слышала ли чего о партизанах, что говорят соседи.

От призыва в Красную Армию Тихон уклонился. Где-то скрывался, а когда в село пришли немцы, и стала создаваться администрация из местных граждан, он объявился и предложил свои услуги новым властям. О том, как он чуть не оставил нас, трех братьев, сиротами, а нашу маму вдовой, я еще расскажу.

Как же нам повезло с нашим новым хозяином жилья! Не знаю, что с нами было, что бы мы ели, особенно в первые недели, когда боялись выйти на улицу, чтобы снова кто недобрый нас не опознал. Обычным стал по утрам стук в дверь, после чего немногословная хозяйка заносила нам что-нибудь съестное. Чаще всего это была рыба. Иногда просто говорила:
- Возьмите в кладовке.

Там в большом тазу еще трепыхались лини, караси, красноперки, окуни. Пару раз были даже угри. Марко был завзятым рыбаком, всегда к тому же удачливым. И это не могло не вызвать зависти у его приятелей. Не раз, хорошо подпоив его, они пытались выведать у него такое «клевое» место. Но он отшучивался, говоря, что у него договор с Русалкой: она ему помогает ловить рыбу, если только он будет приходить один. Иногда добавлял многозначительно:
- Вот придут наши, так и быть, познакомлю вас с ней.

Попытки проследить за ним тоже заканчивались ничем. Вот идет по плавням беспечный рыбак - и как в болото проваливается. Видно, ему и впрямь Русалка помогает.

- Берите, - предлагал он из своего улова.

Но уважающие себя рыбаки, как известно, считают унизительным для себя принести домой рыбу, пойманную кем-то другим. Одна беда: любил Марко посидеть в компании за бутылкой. Обычно немногословный, выпив, он преображался. Начинал говорить о том, о чем лучше молчать.

Однажды я влетел со двора в дом и заорал, как о чем-то радостном:
- Мама, а дядя Марко - тоже еврей.
- Ша, - сказала мне мама. И уже спокойнее спросила:
- Почему ты так решил?

Я ответил, что один из собутыльников Марко, располагавшихся, как это нередко бывало, во дворе под навесом, пока хозяин ходил в дом за куревом, сказал зло:
- Да разве ж он скажет, где это «клевое» место? У жидка зимой снега не выпросишь.

-Ты же знаешь, в селе у каждого есть свое прозвище, я все забываю сказать тебе, что Марко за глаза называют Жидок.

Мама растерянно молчала. Через минуту спросила:
- А у тебя тоже есть прозвище?
- А как же, все, как у людей.
- И какое?
- Хитрый, - с гордостью ответил я.

Случилось это после того, как мы вчетвером забрели в дальний край села, с юными жителями которых наша приречная ватага вела перманентную войну. И напоролась на группу из трех десятков врагов, из-за чего-то шумно ссорящихся. Наше появление тотчас превратило их в единую стаю. И эта стая готовилась по сигналу вожака наброситься, смять, растоптать нас, четырех жалких мальчишек. И тут мне вспомнился давний разговор с моим дядей Иваном Александровичем, который состоялся, когда он однажды приезжал к нам на улицу Роща в Черновицах. Я знал, что он в четырнадцать лет был бойцом в ЧОНе (частях особого назначения). Я спросил тогда: «Ты ловил шпионов?» - «Доводилось». - «А бандитов?» - «И их тоже». - «А страшно было когда-нибудь?» - «Всегда». И тут я пришел в замешательство. Как, мой легендарный дядя кого-то боится? «Все дело вот в этой штуке», - сказал дядя. И он слегка постучал себя по голове. «Надо заставить ее не паниковать, а преодолеть естественный страх. Тогда она может проявлять чудеса изобретательности. И ты становишься победителем».

Заставив себя сделать вид, что мне совсем не страшно, я громко спросил врагов:
- Кто у вас главный?

Хотя можно было не спрашивать, и так было ясно, что вот этот тяжеловесный подросток с бычьей шеей.

- Надо поговорить, - сказал я ему и не оборачиваясь, пошел подальше от его пацанов. - Твой отец, часом, - не полицай? - спросил я тяжеловеса.
- Ты что? - задохнулся от возмущения вожак. - Мой батько в Красной Армии, фрицев лупит. А я сейчас буду лупить тебя, - и он угрожающе надвинулся на меня.
- Лады, - поспешил я его успокоить, - а остальные твои пацаны надежные?
- Тебе чего надо? - снова приблизился он ко мне.
- Ты что-нибудь про отряд «Юный мститель» слышал? - спросил я и сам удивился, что такое красивое название мнимого отряда родилось так произвольно.
- Вроде что-то слышал, - неуверенно промямлил пацан.
- Вот придут наши, - вдохновенно врал я, - и нас, - я кивнул на своих вибрирующих в ожидании неминуемой расправы соратников, - нас первыми примут в пионеры. - А вот вас... За что вас принимать? Это же надо заслужить. Кстати, ты знаешь, какой клич пионеров?
- Будь готов, - оторопело ответил крепыш.
- Вот и будь готов. Ты и твоя команда. Может, вам будет поручение. Ты все понял?
Мальчишка машинально кивнул.

- Тогда дай пять, - я протянул ему руку. Вслед за ним протянули руки нашему малочисленному отряду его воины.
- Что ты ему говорил? - допытывались у меня приятели, когда мы спокойно возвращались на свою улицу.

Они явно были обескуражены таким поворотом событий. Они прекрасно знали, что появление в том конце села гарантировало мордобой.

- Применил военную хитрость, - удовлетворил я любознательность своих приятелей.

Так меня и прозвали Хитрый.

...Я не забыл о своем оставшемся без ответа вопросе, который задавал маме. Здесь, в селе, она мне рассказала, как нас выпустили из того страшного подвала.

Полицаи доставили нас к двери начальника полиции. Один из них постучал. Затем открыл перед мамой дверь. Она с подкашивающимися в коленях ногами переступила порог. Хозяин кабинета не сразу оторвался от бумаг. Он посмотрел на нее воспаленными от усталости глазами. Казалось, что-то пытался вспомнить.

- Как ваша фамилия, говорите?

У мамы чуть не сорвалось с языка, что она ничего не говорила. Это он вызвал ее среди ночи с маленькими детьми, и она теперь ждет, что он скажет. Хотя о чем им говорить? Оба прекрасно знают, зачем она здесь. Но мама ничего этого не сказала. Потому что почувствовала вдруг такую усталость, что хотелось лечь прямо здесь, у порога и спать, спать, ни о чем не беспокоясь.

- Как же не беспокоиться? - словно толкнул ее кто-то.

- А дети? А муж? Где он?

Я не сказал, что мама, еще в Никополе, несколько раз выбиралась в расположенные за много километров от города лагеря с военнопленными. Кто-то вроде видел или слышал, что отец находится там. Прихватив с собой золотое кольцо, брошь или часы, что-нибудь съестное, она устремлялась в незнакомый путь. Хорошо, если где удавалось пристроиться на попутную подводу, а то в основном пешочком - одиннадцатым номером, как она говорила.

Перед тем, как ей отправиться на поиски мужа, приходили соседки, уже сами не раз безуспешно искавшие мужей. Они делились опытом:
- Ты смотри, лучше договаривайся с немцами. Они обманывают меньше. Есть надежда на то, что сперва выяснят, есть ли среди пленных тот, за кем пришла русская фрау. А полицаи, скорее всего, возьмут выкуп, а потом еще и посмеются: «Нельзя быть такой доверчивой». Но все поиски ни к чему не приводили.

...Начальник полиции вдруг спросил:
- А Иван Александрович - вам кто?

Он назвал фамилию.

«Значит, - подумала мама, - им и это известно. Но зачем отрекаться от родства, если это ровным счетом ничего не изменит? Так и так смерть. Скажу правду». И она, глядя в глаза начальнику полиции, честно сказала:
- Да, это старший брат мужа.

Этот диалог прозвучал как-то буднично. Вроде бы встретились двое незнакомых людей и выяснили в разговоре, что у них, оказывается, есть общий знакомый. Понятно, что такое «выяснение» скорее всего не будет иметь далеко идущие последствия.

- Когда вы его видели последний раз?

Почему он расспрашивает об Иване? Может, с ним тоже что-то случилось? Тем не менее ответила:
- За несколько дней до эвакуации последнего эшелона из Черновиц. Он даже не смог проводить семью. Работы было очень много.

Хозяин кабинета чуть заметно кивнул. Он уставился на маму и, казалось, думал: говорить ей что-то или не говорить?

После затянувшейся паузы произнес, чуть понизив голос:
- Сейчас вы с детьми пойдете в подвал, посидите там со всеми вместе. А когда под утро немцы уйдут, я вас выпущу. И вы сразу же скроетесь из города. Потому что сами знаете, что вас ожидает, если возьмут во второй раз. - И, чуть помолчав, добавил:
- И мне будет плохо.

Кто был этот человек, с риском для собственной жизни выпустивший нас троих из подвала, где находились десятки обреченных, так и осталось загадкой. Скорее всего, он был давним приятелем дяди Ивана. А может, и коллегой. Ведь чекистам удавалось внедрять своих людей в структуры фашистского аппарата управления.


6


По селу из дома в дом ходил сельский священник. За ним какой-то мужичок вел в поводу лошадь, впряженную в телегу с подаяниями прихожан. Не обошел батюшка и наш двор. Он вошел к нам, рослый, мощный, с румяным молодым лицом. Благословил нас, огляделся и, увидев нашу бедность, сказал, что ничего подавать не надо. Но мама все же что-то вынесла из дома, положила на телегу поверх других подношений православных. А священник вдруг уставился на покрывало маминой кровати и спросил:
- Не продадите ли?

И, увидев мамин недоумевающий взгляд, добавил:
- Я бы из него сшил ризу. Я заплачу, сколько скажете.

Мама ответила:
- Я хоть и неверующая, но готова это покрывало подарить, раз оно пойдет на благое дело. Но почему из него можно сшить ризу?
- А вот видите, на нем большие и маленькие кресты по всему полю.

Мы с мамой присмотрелись. Да, правда, в орнамент вплетены кресты и крестики. Сколько времени оно у нас, еще в Черновицах покупали, каждое утро его застилали, чтобы вечером снять с кровати, а вот на узор не обратили внимания. Когда от батюшки привезли мешок муки, мы были на седьмом небе от счастья. Вообще в селе на вещи можно было выменять гораздо больше продуктов, чем в городе.

- Как удачно получилось, - радовалась мама. - А ведь у меня есть еще одно похожее покрывало. На нем золотое шитье. Я их вместе покупала в Черновицах.

И за него священник тоже хорошо заплатил.

Хороший человек был священник Покровской церкви, царствие ему небесное. Селяне долгие годы вспоминали его добрым словом. Вспоминали, например, как немецкие власти имели с батюшкой беседу. Они попеняли ему, что в его проповедях мало «текущего момента». Так, он не призывает паству оказывать всяческое содействие немецким властям в их борьбе с Красной Армией, партизанами и саботажниками. Не проводит агитацию за сбор теплых вещей для солдат фюрера, сражающихся в условиях суровых русских морозов.

И вот в своей очередной проповеди в присутствии немецких начальников священник стал говорить о том, что надо готовиться к решительной борьбе с Антихристом. И прихожане понимали это как намек на то, о чем в селе говорят и стар и мал. Что скоро начнется решительное наступление наших войск по освобождению нашей территории. А в спину немцам ударят партизаны, сосредоточенные в плавнях. Число народных мстителей с каждым днем растет. Понятно, что и мужики села не должны сидеть, сложа руки.

Говорил батюшка и о том, что воины надеются получить от гражданского населения теплые вещи, чтобы им легче было пережить холодную зиму. И прихожане затаенно улыбались. Шубы, валенки, теплое белье для партизан в селе собирают. Ходят от дома к дому свои же, сельские, они знают, в какой дом можно обращаться без опаски.

Не могу сказать, как отреагировали немцы на полную двусмысленностей проповедь священника перед своей паствой. Во всяком случае, до прихода в село Красной Армии он дожил. И сразу был арестован наряду с фашистскими пособниками.

Однажды под утро в окно кто-то негромко постучал, я проснулся, но вставать, чтобы отозваться на стук, не стал: в комнате было холодно, к тому же лень вставать. Кто бы это мог быть? Навряд ли бригадир: он стучит в окно под утро, а сейчас глубокая ночь. Вон как луна светит.

Мама встала со своей кровати, спросила:
- Кто?

Ответа я не расслышал. Издав какой-то возглас, мама открыла дверь выбежала в сени. Кто-то вслед за ней переступил порог. Они долго стояли безмолвно, слившись в одно целое, не замечая, как из открытой в сени двери тянет холод. Потом мама стала что-то говорить, и я расслышал:
- Проходи, раздевайся, я сейчас воды согрею.

Что-то негромко сказал мужчина, и я уловил знакомые интонации. Неужели папа? Посреди комнаты стоял мужчина, косой свет луны, падавший из окна, освещал его лицо. Похож на отца, но только выше ростом. Потом я понял, что это все-таки папа, и он не стал выше ростом, а просто похудел. Между тем мама зажгла каганец, заложила в остывшую печку растопку, подожгла ее и закрыла дверцу на запор. Спустя несколько минут, когда в ночном мраке стали колебаться блики огня из разгорающейся печки, раздался какой-то грохот.

- Домовой, - закричал проснувшийся несколько минут назад Вовка.

Это распахнулась дверца топки, и оттуда выпали горящие щепки. А вслед затем молнией вылетел хозяйский кот. С подпаленной шубкой, с обожженными усами он носился по комнате и никак не мог успокоиться. Наверное, жалел теперь, что с вечера забрался в остывающую печку, чтобы погреться, и вот чем это для него обернулось. Нет, вы только представьте ситуацию, в которой он оказался! Без паники кот в секунды сориентировался и догадался открыть изнутри дверцу печки. Когда утром я рассказал Марку об этом происшествии, он сказал:
- Жить хочешь - еще и не то придумаешь, - и подмигнул папе.

С Марком папа подружился сразу. Может, и правда, рыбак рыбака видит издалека. Но не любой каждого. Для этого нужно было что-то еще. А вот что так быстро сдружило нашего хозяина дома и его нового жильца, знали не многие.

Иногда Марко заходил в нашу комнату, говорил отцу:
- Пошли покурим.
Странно, отец теперь не курил, как это было до войны. И, тем не менее, он послушно выходил вслед за хозяином. Да и не курить его приглашал Марко: за те считанные минуты, что они уединялись, выкурить самокрутку просто невозможно. Это мне подсказывал собственный опыт начинающего курильщика. Кстати, расскажу, как папа отучил меня от этой пагубной привычки. После того, как он в очередной раз застал меня с самокруткой, он не стал меня ни пороть, ни ругать. Он вдруг сказал поощряюще:
- Кури, лет на десять раньше помрешь.

С тех пор я не курю.

После недолгих бесед с Марком тет-а-тет папа возвращался к своему рабочему месту, нередко чем-то взволнованный. Лицо его теряло свой смуглый цвет и как бы багровело. Но он снова принимался за работу. Вообще, отец работал чуть ли не сутками напролет, ссутулившись над очередным «просящим каши» ботинком или сапогом. Я засыпал под стук его сапожного молотка и просыпался от него же.

Конечно, было бы несерьезным утверждать, что в большом селе, где оставалось немало мужиков, которых не успели призвать в Красную Армию, никто из них не был способен подбить обыкновенные набойки. Наверняка были. И подбивали. Если имели сапожный инструмент и материал для ремонта. И только ремонтировать кожаную обувь. Но на резиновый сапог или калошу резиновую латку не пришьешь, ее надо только клеить. А клея-то и нет. Здесь отец был, скорее всего, монополистом. А благодаря кому? Конечно, мне. Я оказался человеком дальновидным. А папа меня даже не поблагодарил. В отличие оттого мужика, что привез ему этот кусок каучука из Никополя. Я рассказал отцу, где его спрятал, когда мы жили в своем доме. Как бы там ни было, а резинового клея хватило на все военные годы - и еще осталась. Поэтому неудивительно, что среди папиных клиентов были не только селяне, но и полицаи, и партизаны.


7


В Нетании в приемной ортопеда сидели две женщины. Ожидали своей очереди. Сначала молчали. Потом та, что постарше, обратилась к молодой:
- Доченька, у вас тоже перелом лодыжки? А как вы пострадали? Поскользнулись на банановой корке? Я тоже поскользнулась, только аватиах, на арбузной. А вы откуда репатриировались? Я тоже из Харькова. А где вы там жили? Что вы говорите? Значит, ваш дом был слева от гастронома, а мой - справа.

Я привел этот грустно-забавный эпизод, невольным свидетелем которого стал сам, с тем, чтобы вы согласились, что мир тесен.

В Никополе, если выйти из нашего переулка, через дорогу жила многодетная семья Голубов. Голубят было, не помню сколько, где-то от пяти до семи - все мальчишки. Старший был немного старше меня, остальные - мал мала меньше. Не скажу уже, чем была вызвана наша детская неприязнь, и вот мы с ними снова соседи - прямо напротив нас они живут с родителями у дедушки и бабушки. К этому времени мы все немного подросли, стали сильнее и ожесточеннее. Швыряли друг в друга все, что попадет под руку. Мне приходилось трудно, потому что мой ослепший брат не мог оказать мне помощь. Был бы он зрячим, мы бы с ним вдвоем разогнали всех этих голубят. Все-таки я был прав, когда в самом нежном возрасте доказывал дядям-студентам, что брат мне нужен для того, чтобы успешнее можно было драться с другими мальчишками.

Так было и в тот памятный день. Кто-то из братьев-разбойников бросил от ворот своего дома в меня чем-то по виду тяжелым, и, к счастью, не попал. Я посмотрел, что это было. У моих ног лежал давно заржавевший металлический шар, когда-то сверкавший никелем и служивший украшением кровати. Он был навинчен на такое же ржавое основание, отпиленное в сантиметрах десяти от шара. Я схватил эту железяку и, что было сил, швырнул обратно, в стайку голубят.

Чтобы читатель поверил в реальность затем произошедшего, хочу сказать, что в селе к этому времени находилось много немцев. Это были части, теснимые из Тамани и Крыма. В селе действовал комендантский час. Ночью патруль ходил за патрулем, и давно перестали петь девчата за сельской околицей.

Колоритный немецкий военный комендант был куда-то переведен. Все распоряжения населению шли теперь от генерала, которого я иногда видел, когда он проезжал мимо нашего двора в свой штаб, расположенный через несколько дворов от нас, на противоположной стороне улицы.

Сами немцы не скрывали, что дело - шайзе, что на идиш означает дрек. Красная Армия ведет боевые действия все увереннее, грамотнее, с всевозрастающей убежденностью в том, что «наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами». Если раньше люди говорили о партизанах шепотом, об их боевых достижениях было слышно мало, то теперь народные мстители заявляли о себе во все более полный голос. Само слово «партизаны» приводило фашистов не только в ярость, но и в панику. Участились случаи, когда патруль в ночной тьме принимал такой же патруль за этих ужасных партизан и открывал огонь. Хотя у каждого солдата в ночном дозоре был фонарик с заменяющимися разноцветными стеклами, которые служили опознавателями «свой-чужой». Эта паника проистекала во многом из-за того, что сельские хлопцы постарше дразнили ночной дозор оккупантов. Дождавшись где-нибудь в темном месте, когда патруль пройдет мимо и окажется на достаточном расстоянии, они принимались вопить: «Гитлер капут», «Партизанен», «Хенде хох». Или имея такие же немецкие многоцветные фонарики, включали наугад тот или иной цвет.


8


...Когда я замахнулся, чтобы бросить железяку в сторону Голубов, то с опозданием увидел, что траекторию ее полета через секунду-другую пересечет генеральский автомобиль, двигавшийся по дороге от штаба. Его как обычно сопровождал эскорт из калмыков на невысоких лошадях. С десяток всадников неслись, пригнувшись в седле, впереди и за автомобилем. Через секунду послышался звон разбитого стекла. Машина сперва затормозила, потом водитель газанул. Этот его маневр ввел конвой в замешательство. Потому что калмыки теперь не знали, что им делать: окружить машину и защищать генерала или вместе с ним покинуть как можно быстрее опасное место. Пусть потом те, кому положено, устанавливают причину чрезвычайного происшествия, принимают меры. Послышались панические голоса:
- Партизаны!

Дальнейшего я не слышал и не видел. Ноги сами неслись как можно дальше, туда, где, как мне казалось, я смогу надежно спрятаться. Отсидевшись в колхозном саду, я под вечер осмелился прийти домой. Спросил у мамы, что тут без меня было. Но она мне сказала:
- Ты подумал, к чему может привести твоя шалость? Я уже не говорю, что такой железякой можно убить или покалечить кого-то из детей Голубов. А ты представляешь, что стоит только их папе или маме слово сказать о том, кто мы, и нас расстреляют. Пока что они делают вид, что с нами не знакомы. Но я не уверена, что так будет и тогда, когда ты проломишь голову кому-то из их детей.

Я сказал, что с этого дня не буду обращать на них внимания. И снова спросил, что же здесь было после того, как поднялась паника. Мама сказала, что приходили полицаи, спрашивали, не видел ли кто, как через наш двор пробежал в сторону колхозного сада какой-то мужчина. Заходили, осматривали дом. Я был польщен. Враги приняли меня за взрослого мужчину. Воистину, у страха глаза велики.

Почти каждый вечер с наступлением темноты жители села, и взрослые, и мы, дети, выходили во двор в предвкушении праздника на нашей улице. Мы не просто радовались. Глядя на растерянных немцев, мы злорадствовали. Сначала в темном беззвездном небе раздавался слабый звук моторов наших самолетов. Их совсем немного, может, даже один. Но немецкие зенитчики обрушивают на них всю свою огневую мощь. Однако дело сделано. Самолеты сбрасывают осветительные бомбы. Они как бы застывают в фиолетовом небе, затем медленно-медленно снижаются. На многие километры вокруг становится светло, хоть газету читай. И тут же с нарастающим угрожающим урчанием появляются в небе советские бомбардировщики. На миг то один из них, то другой оказываются в кинжальных лучах прожекторов. На земле гремят разрывы бомб.

Уже после войны я узнал, что эти авиаудары наносились по построенному гитлеровцами мосту через Днепр. Он был рассчитан на оперативную переброску подкреплений в Причерноморье. Наша авиация разнесла первое сооружение, потребовавшее огромных затрат. Немцы возвели новый гигантский мост. Его постигла та же участь. Тут уж Гитлер понял, что так можно и разориться. Мост этот начинался в районе Никополя. Перед мостом немцы проложили дорогу прямо по старому городскому кладбищу. Представьте мое состояние, когда я через несколько лет после войны обнаружил, что у самого края этой дороги покоятся мои дедушка и бабушка. Еще бы взяли строители на метр в сторону, и я никогда не узнал, где нашли вечный покой мои предки по отцу.

Но то, что не сделали фашисты, довершили местные благоустроители. На месте старого кладбища, куда уже давно никого не «прописывали», с красивыми мраморными и гранитными памятниками, пережившими страшное и для покойников лихолетье, на высоком обрывистом берегу реки они сварганили парк, прилегающий к дому отдыха. То-то культурный отдых был у тружеников города в буквальном смысле на костях своих предков.

- А в тэбэ скоро будэ братик або сестричка, - сказала мне однажды Марийка.
- Братик, - ответил я, будто это зависело от меня.

Сам видел, что у мамы с каждым днем животик становился все больше, и походка стала иной. Уже не первый день меня волновал вопрос: откуда появляются дети? Я теперь внимательно присматривался ко всем лицам женского пола, даже к девочкам, как Марийка, и к дряхлым старухам, и размышлял: «Из ротика? Из пупка? Или?..». Сам ни к какому выводу не пришел, а спросить у всезнающей Марийки принципиально не хотел. Я все еще сторонился ее после того случая на сеновале. Я смотрел на мамин большой живот и думал: «Интересно, что произойдет раньше: придут наши или у меня родится еще один брат?». Поразмышляв, пришел к выводу, что Красная Армия должна прийти быстрее, чем у нас будет пополнение в семействе. Я оказался прав в одном и ошибся в другом. У меня действительно появился еще один брат. Так что мои шансы в боестолкновениях не только с братьями Голубами, но и другими возможными супостатами заметно возросли. А вот избавления от фашистской неволи пришлось ждать еще долго.


9


Мама говорила:
- Когда тебе плохо, подумай, что сейчас кому-то еще хуже. И не просто подумай, а постарайся сделать для него что сможешь. И тогда твоя жизнь станет легче.

Наверное, к этой мысли мама пришла по ходу своей жизни сама. Потому что она не называла источник этой мысли. Обычно таким источником была ее бабушка. Мама так и начинала:
- Меня моя бабушка учила...

Часто вечером мы с Вовой выпрашивали у нее последний кусок хлеба в доме. В ответ она могла изречь сентенцию:
- Меня моя бабушка учила: что можешь сделать завтра, сделай сегодня. А что можешь съесть сегодня, съешь завтра. Когда в дом заходили нищие, мама давала им от куска, припрятанного к обеду или ужину. Надо ли повторять, что нам самим еды не хватало, особенно когда отец еще не вернулся. Я сказал как-то маме:
- Почему это я должен отрывать от себя кусочек хлебушка, когда у побирушки его гораздо больше, чем у нас? Это она должна бы с нами поделиться.

Но у мамы и здесь был готов ответ: «Дай Бог давать, и не дай Бог просить». Против этого было трудно что-либо возразить.

В один из дней к нам пришла тетя Надя Литвинова. Из сдержанных разговоров старших следовало, что в городе провалилась подпольная организация, активным членом которой был ее муж. Его немцы схватили, страшно пытали, и, не добившись ничего, расстреляли. Надю, которая активно помогала мужу в его опасном деле, ожидала бы та же участь, попади она в руки гестапо. Не спасло бы даже то, что она была на последних месяцах беременности.

Прежде они были хорошими знакомыми. С этой встречи в оккупированном селе и на всю оставшуюся жизнь они стали как родные сестры. Одинокая тетя Надя дневала и ночевала в нашей семье, особенно когда мама овдовела. Ее единственный сын Юра многие годы работал в Норильске. А тогда, в селе, Надю привел к нам Марко. Очевидно что, несмотря на провал, уцелевшие городские подпольщики сохранили ниточку, связывавшую их с борцами Сопротивления в селе и плавнях. С собой у Нади не было почти никаких вещей. Видно, не до сборов было в Никополе. Тетя Надя, повар по профессии, принимала у мамы роды, так как сельская повитуха накануне обещала прийти вовремя. Но то ли роды начались чуть раньше, чем ожидала повитуха, то ли она проспала, только Леня появился на свет при помощи тети Нади. Когда бабка пришла, мой новый братик принимал свой первый завтрак. Немного времени спустя мама помогала этой повитухе принимать на свет Божий сына тети Нади.

Годы спустя мама и ее подруга вспоминали, что им пришлось пережить вместе. И Надя сказала, что самый большой страх она испытала, пожалуй, после войны, когда работала поваром в городской больнице. Был день рождения мужа, она думала о тех коротких минутах радости, которые они успели пережить вместе. И не заметила, как в борщ опустила сахар, а в компот - соль. Кто-то из тех, кто первым начал есть, поднял крик, что это она сделала умышленно, чтобы скрыть воровство продуктов. Но знавшие ее историю больные обратили все в шутку. Тем не менее она ожидала, что ее посадят. Время было суровое.

Однажды по приставной лестнице я забрался на чердак дома Марко. Ничего такого интересного там не было, так, какой-то хлам и пыль. Зато в углу под толстым слоем пыли лежала небольшая кучка книг. Какие-то брошюры по садоводству и огородничеству, учебники по алгебре и геометрии, старые школьные тетради. Все это не представляло для меня интереса. Но я читал, испытывая при этом прежде незнакомое мне чувство обостренной любви к книжному слову. Разве я знал, что эта любовь заложена во мне на генетическом уровне, что я имею отношение к народу, который так и называется «народ книги»? Я читал малопонятное и вовсе непонятное и радовался тому, что мало помалу обретаю умение бегло читать. А когда устал, снова принялся рыться в груде запыленных книг. Снова взял в руки растрепанную, без обложки книжку, которую перед тем отбросил из-за ее непритязательного вида. Шолом-Алейхем, «Мальчик Моттл» - так называлась эта зачитанная до дыр книжка. Первого листа текста не было. Начал со второго. Книга захватила меня сразу и целиком. Мне казалось, что написана она обо мне, с моей детской страдающей и, тем не менее, радующейся жизни душе. Только многое изменено. Не заметил, как стало смеркаться. Я спустился в дом и сел у окна. Снова погрузился в грустное и смешное повествование. Окружающий мир для меня перестал существовать.

- Почему ты плачешь? - вернул меня к действительности мамин голос. Она вернулась с работы на полевом стане.
- Мальчику плохо живется, - ответил я.

Мама подошла, посмотрела, что я читаю, и лицо ее расцвело улыбкой, какой я давно не видел.

- Это моя любимая вещь у Шолом-Алейхема, - грустно сказала мама.
- Теперь и моя, - отозвался я. - А хочешь, я почитаю вслух?
- Что за смех? - переступил порог папа.

Он вместе с Марком ходил с утра помогать в ремонте дома кому-то из соседей.

Изредка, обычно по церковным праздникам, отец позволял себе несколько часов отдых. И тогда он со мной о чем-нибудь говорил. Больше всего мне нравилось слушать о том, как папа был мальчиком и юношей, какие с ним приключались истории. Один такой рассказ особенно запомнился. Поздним вечером он возвращался домой со свидания. Плохо освещенные улицы были безлюдны. Моросило. Дул резкий пронизывающий ветер, срывая с деревьев багряную листву. Мокрые листья настырно липли к подошвам туфель. Один такой лист оказался особенно настырным. Как отец его не отряхивал, не обтирал подошву туфли о мокрый тротуар, - ничего не помогало. Тогда отец остановился и соскреб лист с подошвы носком другой туфли. А через минуту какой-то мужчина догнал отца и сказал ему:
- Спасибо, молодой человек.

И показал ему тридцатирублевую купюру. Так вот какой «лист» прилип к папиной обуви! Чтобы представить ценность этих денег, достаточно сказать, что в стране тогда проводилась сплошная коллективизация и крестьяне резали массу крупного рогатого скота, чтобы не сдавать его в колхоз бесплатно, поэтому за эту тридцатку можно было купить корову, говорил папа.


10


В один из отцовских выходных мы пошли с ним на реку. У самой воды лежала перевернутая дном кверху большая плоскодонная лодка. Два человека конопатили ее. Это были староста и его внук Володя. Мы подошли к ним, поздоровались. Взрослые обменялись несколькими ничего не значащими фразами.

- Володя, сбегай домой, принеси еще вару, - сказал староста внуку.
- А ты составь ему компанию, - добавил мой отец.

Я понял, что взрослые просто выдумали предлог, чтобы поговорить наедине о чем-то серьезном. Мне было интересно, о чем будет этот разговор. Поэтому я не пошел вслед за Володей. Только отошел недалеко за толстый ствол осокоря, наклонился, будто разглядываю что-то. Сначала что-то говорил отец. Он стоял ко мне спиной, поэтому я не мог расслышать его слов. Староста же стоял вполоборота ко мне, опершись одной ногой о днище лодки. И до меня донеслось:
- Я уже сколько раз ему говорю, что пьянка не доведет его до добра. Из-за него могут пострадать и другие. Предлагал: «Уходи в плавни. Или выходи из дела». А он всегда отвечает: «Я что, пьяница? Пью не больше других мужиков в селе. А отойти от вас сейчас, когда столько работы, не могу. Да и вам без меня будет трудно. Я же знаю все и всех. А кто меня полноценно может заменить? Пока будете искать нового человека, вводить его в курс дела, там и наши придут. Обидно, но он во многом прав. Найти ему замену не так просто.

Я понял, что речь шла о Марко. А староста продолжал:
- Тебе с семьей лучше перейти на другую квартиру. Подыщешь сам или тебе помочь?

Дальше я не стал слушать, точнее, подслушивать. Тем более что внук старосты отошел от берега довольно далеко и кричал мне почти от своего дома.

А через несколько дней мы перебрались на новое жилье. По сравнению с прежним это было просторнее. Из сеней к нам вели два входа. Один - прямо на кухню, другой - налево, в комнату. Сразу по вселении мама сделала хозяевам подарки. Ей - кофту, ему - рубашку. Хозяйка поблагодарила за подарок и понеслась с ним к зеркалу. Хозяин, похоже, подарку не обрадовался. Даже не поблагодарил. Только взял его в руки, едва взглянув, и, не разворачивая, протянул жене:
- Возьми спрячь.

Он был выше среднего роста, худой и сутулый, лет сорока пяти, ходил, заметно подавшись вперед. О том, что нам с ним «повезло», мы поняли уже через несколько дней, когда он стал проявлять свой занудный нрав. Всегда и всем он был недоволен. Особенно обозленным наш хозяин стал, когда в доме поселились немцы. Им-то он боялся говорить, что хотел, да еще в таком тоне. Поэтому свое всегдашнее раздражение он часто срывал на нас. Ни с того ни с сего он вдруг орал нам:
- Це вам не совецька власть, зараз я хозяин.

Видно, был мужик малость того... Найти другое жилье было не так просто: почти в каждом доме квартировали немцы.

Жена хозяина была, в общем, ничего. Но когда он беспричинно орал на нас, она молча поджимала и без того узкие губы, как бы демонстрируя ему свою поддержку.

 

А уж как мама старалась, чтобы в доме были мир и спокойствие, чтобы, Боже упаси, не рассердить нашего вспыльчивого хозяина. Нас, детей, она по десять раз на дню предупреждала не делать ничего такого, что ему не понравится. А сама то выметет весь двор, то наносит с речки воды хозяйской скотине, то заодно с нашей комнатой побелит сени. Помогала хозяевам копать огород, в отеле коровы и во время окота овец, которых было штук пять. Не зря соседи называли ее «Олена Швыдка». Мама сделала хозяевам, можно сказать, королевский подарок в виде большого коробка спичек. Вы удивлены тем, что коробок спичек - королевский подарок? В те тяжкие дни оккупации многие селяне забыли, как эти спички выглядят. И бегали друг к другу «позычить», то есть, одолжить горсть оранжевых угольков. Так и говорили:
- Позычьте, будь ласка...


Хорошо, если эти угольки были остатками сгоревших дров. А вот если печь топилась кизяком - коровьим навозом, который мы собирали везде, где можно, смешивали с соломой, сушили и использовали как топливо, тогда могло быть так, что не успеешь добежать до своего дома, как кизяк погас. Приходилось возвращаться и снова просить хозяйку «позычить». Кизяк стал в селе, можно сказать, основным видом топлива после того, как немцы, испугавшись возросшей активности партизан, запретили местным жителям доступ в плавни, где дров можно было набрать, окольно хочешь.

Я говорил маме:
- Наши хозяева так плохо к нам относятся, а ты еще делаешь им подарки. Зачем?

Она неизменно отвечала:
- Меня моя бабушка учила, что если тебе человек сделал плохо, надо ему сделать хорошо. И чем он сделает тебе хуже, тем большим добром следует ему ответить. И пусть ему будет стыдно.

Никакие мои доводы, что каждому надо воздавать по делам его, на нее не действовали. А хозяева после каждого доброго для них дела лучше не становились.


11


Какое-то время, совсем непродолжительное, наши хозяева и мы, постояльцы, были единственными обитателями дома. Нас вполне устраивала наша комната с небольшой кухней, а домовладельцев - их три комнаты с кухней. Вот бы еще хозяева были человечней. Но по мере того, как немцы вынуждены были оставлять все новые территории, их все больше концентрировалось в нашем и соседних селах. Сперва потеснили наших хозяев. На их половине разместились два офицера, фельдфебель и солдат-шофер по имени Курт. Потом немцы реквизировали нашу единственную комнату. Там обосновались двое офицеров. Мы впятером ютились в кухоньке.

Из всех немцев самым заметным был Курт. Нет, не внешностью. Она у него была самая заурядная, как у самого фюрера. В этом он явно проигрывал фельдфебелю - довольно молодому светловолосому мужчине спортивного сложения. Долго после войны мне помнились его имя и фамилия. Курт же был подстать нашему хозяину. Все ему было не так. Из-за малейшего пустяка он мог вспылить. Чуть какое возражение со стороны хозяев дома - он мог схватить, что попадет под руку. Во всем стремился показать, что он и только он прав, никакие доводы на него не действовали. Слушался он только фельдфебеля. Офицерам, квартировавшим в нашем доме, он, очевидно, не был подчинен непосредственно по службе.

С какого-то времени я стал замечать, как по утрам наш хозяин выносит со своей половины дома ночной горшок. Ну, выносит и выносит. В сельских домах обычно понятия нет о теплом туалете. Зимней ночью выходить в удобство во дворе холодно, вот и пользуются наши хозяева ночным горшком. В любом доме так поступают. Но хозяйка пожаловалась маме шепотом (будто Курт и другие немецкие постояльцы понимали ее украинскую речь), что горшок наполняет Курт, а выносить обязан ее муж. При этом она забыла рассказать, что такой порядок был установлен не случайно. Наш хозяин, будучи как-то в очень плохом расположении духа, осмелился сделать Курту замечание на повышенных тонах. Вот Курт и показал ему, кто в доме хозяин. Ох, уж этот Курт. Он и меня достал.

В кузове своей машины он передвигал поближе к кабине какие-то ящики. А я попался ему на глаза.
- Ком цу мир, - приказал он мне.
Я подошел, нутром чуя какую-то подлянку. У меня были с ним свои счеты. Несколько раз, когда я попадал ему под руку, он ни за что ни про что больно и с явным удовольствием крутил мне ухо. Я, как мог, постарался не остаться в долгу. Когда после очередной такой выходки он довольно поздно возвратился на своей машине и вскоре завалился спать, я в бензобак его легкого грузовика насыпал соли. Это мне посоветовали ребята постарше, которым я пожаловался на своего мучителя. Потом долго злорадно наблюдал, как мой враг мучился на холодном пронизывающем ветру с не запускавшимся мотором.


Курт протянул мне пустой котелок и сказал, чтобы я пошел в соседний двор. Там стоит полевая кухня, и я должен получить его обед. Когда я зашел в соседний двор, повар раздачу обеда закончил. Об этом говорило то, что он счищал со стенок и со дна котла остатки пригоревшей картошки с мясом. Я, тем не менее, протянул ему котелок и сказал, для кого хочу получить обед. По-моему, этот повар был первым немцем за все время оккупации, который посмотрел на меня сочувственно. Он показал на пустое дно и удивленно спросил:
- Ты разве не видишь, что ничего не осталось?
- Но это же для Курта, ты его знаешь. Не могу же я прийти к нему с пустыми руками.

Повар снова посмотрел на меня с сочувствием и пожал плечами, как бы говоря: «А что я могу сделать?».

- Давай хоть эти выскребки с котла.
- Как? Это же невозможно есть.
- А вернуться к Курту с пустыми руками можно?

Повар вновь пожал плечами и щедро нагреб в котелок рыжие остатки все еще вкусно пахнущего обеда.

Когда я вернулся, Курт все еще возился в кузове своей машины. Я протянул ему котелок. Он взял, удивленно заглянул в него и заорал:
- Вас ист дас?

Я стал испуганно лепетать, что он послал меня за обедом слишком поздно, повар уже все раздал. Не дослушав мой лепет, Курт вдруг метнулся в угол кузова, схватил стоявшую там винтовку, щелкнул затвором. Я не стал ждать, что за этим последует: застрелит ли он меня или только попугает. Не успел он вскинуть винтовку, как я нырнул за угол клуни и убежал на улицу. Итак, в тот день немецкий военный шофер по имени Курт по своей оплошности остался без обеда. А я остался живой. При дальнейших встречах Курт ничего мне не говорил, будто не было этого инцидента.

Но все козни Курта могли показаться безвинным чудачеством по сравнению с тем, что творили другие оккупанты. В одном из соседних домов немцы расположились вместе с хозяевами, у которых был грудной ребенок. Ночью он, естественно, плакал. Одному из оккупантов это не понравилось. Он встал, схватил плачущего малютку за ноги и со всего маху ударил его головой дверной косяк. Поэтому когда наш крохотный Леня начинал среди ночи хныкать, родители, прежде всего мама, бросались его успокаивать. К нашему счастью, Курт хорошо спал ночами или на хозяйской половине не было слышно плача малыша.

Много лет спустя кто-то из остановившихся у нас покровчан рассказал о трагическом финале жизни наших хозяев. Их обнаружили в своем доме убитыми. Сперва следствие склонялось к версии о чьей-то мести за коллективизацию, противником которой был наш хозяин. А в селе, в дни работы следственной бригады находился то ли по каким делам, то ли на отдыхе известный сыскарь, автор книги «Записки следователя» Лев Шейнин. Он был уже пенсионером, но, как известно, для профессионала своего дела возраст не помеха. Вот он-то и распутал это дело. Все оказалось проще. После войны часть особенно антисоветски настроенного населения Западной Украины высылали не только в места отдаленные, но и в Приднепровье. Одна такая семья жила несколько лет у нашего бывшего хозяина. И он ее видно, так допек, что, и вернувшись в родные края, они обиды не забыли...


12


Итак, папина работа - не только источник его заработка для прокорма семьи. У него есть при этом и другая, тайная работа - партизанский связной. В самом деле, кто заподозрит сапожника, к которому издалека идут и едут люди для починки обуви? А через него передавалась нужная информация партизанам, а от них - советскому командованию. Среди клиентов отца были, между прочим, и полицаи, и изредка - даже сами немцы.

Путем несложных наблюдений я вычислил двоих - крупную золотоволосую женщину и худого мужчину в очках с интеллигентной речью. Во-первых, они никогда не приносили обувь для ремонта. Во-вторых, после их ухода, когда дело было, вероятно, неотложное, меня снаряжали гонцом в дом, расположенный перед бригадным двором. Всего-то нужно было сказать хозяйке или ее постоянно хворавшему мужу какую-то фразу, например, лекарство будет через три дня. Или дядя Сергей заболел. Часто при этом я использовал «кадило» - большую железную банку с пробитыми гвоздем отверстиями и приделанной из проволоки ручкой. Такая игрушка была почти у каждого сельского мальчишки. Положил на дно банки жару, насыпал сверху щепки, размахивай ею, вот дым и пошел. Как в церкви у священника. А вот если кто остановит у нужного дома, спросит: зачем сюда пришел, ответ сам напрашивается: за жаром. Спичек-то почти у всех селян нет.

Иногда на дно моего кадила отец закладывал крохотную записку, прикрывая ее сверху черными угольками. Тогда вместо слов я передавал в этом доме свое кадило. После чего хозяйка меня чем-нибудь угощала и насыпала в мое кадило искрящихся угольков. И я мчался домой, размахивая своей банкой и оставляя за собой шлейф дыма. Позже, когда немцев в селе стало, наверное, не меньше, чем местных жителей, они выселили хозяев дома в стоявшую в глубине двора времянку. А в доме расположился штаб. У ворот постоянно маячил часовой. Однажды папа, а еще больше мама очень обстоятельно объяснили мне, как подойти к часовому у штаба, как по-немецки сказать «хозяин». Главное быть естественным, спокойно говорить с немцем.

- Ты как прошел? Часовой тебя сразу пропустил? - хозяйка дома приветливо улыбается, а в глазах тревога.
- А я перелез через забор со стороны конюшни. Никто и не заметил.

Хозяева тревожно переглянулись.

- Не делай этого больше, сынок. Немцы нас выдворили в эту времянку, но пока разрешают приходить соседям. А то, не дай Бог, увидят, как кто-то лезет через забор, и подумают, что партизан.

Она усадила меня за стол, поставила тарелку, на которой были горячие пирожки с картошкой и капустой.

Последний раз я побывал у этих добрых и смелых людей в ночь под Рождество сорок четвертого года, когда, согласно обычаю, делают подарки родным и близким и приносят в их дом кутью. Мама послала меня передать казанок с упаренной пшеницей. Крупы у нас не было. Немецкий часовой велел показать, что я несу. Проверил и жестом разрешил войти во двор. Хозяйка попробовала кутью, похвалила и сказала:
- Большое спасибо за гостинец, нам с дедом столько не съесть. Мы возьмем себе немного, а остальное - скушайте сами. Семья у вас большая. Я вам своей кутьи положу в казанок. И заполнила посудину почти до самого края.


Знал я и то, что староста села тоже связан с партизанами. Об этом знали или догадывались многие селяне. Было у меня подозрение в отношении старьевщика. Это был немолодой щуплый мужичок в неизменном зимой и летом брезентовом длиннополом плаще. На телеге, полной всяческих чудес; свистулек, свирелей, мячиков, зайчиков и других заманчивых игрушек, он неспешно объезжал село. Это был никопольский кустарь, мастер игрушки. Заслышав, издали, трели его дудочки, со всех сторон к нему сбегались дети. Да и взрослые подходили. Когда старьевщик впервые появился возле нашего дома, папа, прервав свою почти безостановочную работу, вышел к нему на минуту. Они перебросились несколькими словами, после чего хозяин сказочного добра внимательно посмотрел на меня, достал с телеги и протянул мне глиняного не раскрашенного петушка-свистульку. С тех пор я, завидев старьевщика, должен был известить о нем папу. За это несложное дело я получал в подарок какую-нибудь игрушку.


13


Я стал помогать отцу в его сапожном деле. Правда, без особой радости. Сучил дратву, готовил из березовых кругляшей шпильки - деревянные гвоздики. Думаю, что если бы мне отец поручил и более сложную работу, я бы справился.

Папа ремонтировал и шил всевозможные виды обуви: сапоги, ботинки, туфли, чуни, летом чаще легкие тапочки, именуемые балетками. Это меня умиляло. Я представлял, как тетка весом в центнер выходят в этих балетках на сцену театра танцевать в балете. Сотни пар обуви прошли за годы оккупации через папины руки у меня на глазах. Все они, несмотря на свое различие, были как бы на одно лицо.


И все же три заказа были особенные. Первый был от господина немецкого коменданта. В своей музейной карете, запряженной тройкой серых, в яблоках, лошадей, герр комендант неожиданно приехал к нам. Ему захотелось иметь белые бурки. Материал для них он привез. Бурки получились на загляденье. Отцу самому понравилось творенье его рук. Да и важный заказчик остался доволен. Надо сказать, он расплатился по справедливости.

О третьем заказе - сапогах для полицая Тихона - я поведаю позже. А сейчас хочу рассказать о заказе под условным номером два. Накануне того дня отец куда-то съездил и привез несколько пар новых колодок, в том числе для пошива туфель-лодочек тридцать пятого размера. Они предназначались будущей партизанской радистке. У отряда или не было в то время своего аэродрома, или он почему-то не работал, но только кукурузник доставил радистку на другую партизанскую базу, с которой ее провели через надежные дома к партизанам, действовавшим в наших плавнях. На мамин резонный вопрос, как она будет ходить в этих лодочках по болотам и ерикам, папа ответил, что у радистки приближается день рождения, и отряд хочет ей сделать что-нибудь приятное.

Было заметно, что мои родители с волнением ждут таинственную гостью. А я недоумевал: почему ее приведут в наш дом, где живут немецкие постояльцы, разве нет других, более безопасных квартир? Сам же себе отвечал, что в переполненном оккупантами селе опасно везде, а дом где-нибудь на отшибе привлечет к себе внимание скорее, чем тот, в котором разместились враги.

Радистку привела к нам к вечеру коренастая женщина, которую я видел у нас не раз. Она оказалась совсем молодой девушкой невысокого роста, такая непохожая на наших дебелых молодых селянок. Назвалась Таней, сказала, что она москвичка. К началу войны она закончила школу, добилась, чтобы ее направили на курсы радистов, а по их окончании забросили в тыл врага. Папа под ее рассказ заканчивал работу над обновой для нашей гостьи. Закончив, протянул лодочки девушке:
- Примерь.
- Ой, какие красивые, - искренне воскликнула наша гостья, - как на меня пошиты.
- Я очень рад, что они тебе понравились.
- Как, это мне? - удивилась юная москвичка.

Папа не успел ответить. Раздался стук в дверь. Вошел фельдфебель, проживавший на хозяйской половине дома. Вежливо поздоровался. Он часто заходил к нам. Наверное, потому что мог поговорить с моими родителями, в основном с мамой на немецком. Отец из-за того, что не знал немецкий язык старался особенно не светиться со своим идишем.

Очень скучавший по семье фельдфебель показывал фото жены и двух дочек. Как-то признался, что не хотел воевать против русских, хотя проявил себя храбрым солдатом в войне против Франции. Уже в первые дни нападения на СССР намеревался стать перебежчиком, но испугался за участь семьи. Ни по уровню развития, ни по характеру он никак не походил на типичного немецкого фельдфебеля, олицетворявшего собой исполнительного и ограниченного служаку. Убедиться в этом у нас были время и возможности... Посидев, у нас, несколько минут, фельдфебель почувствовал скованность присутствующих в комнате. Пожелав всем гутен нахт, сославшись на то, что завтра рано надо вставать, он ушел к себе, на прощание бросив короткий взгляд на партизанскую радистку. Кто мог тогда предугадать, что эта встреча немецкого фельдфебеля и юной партизанской радистки будет иметь трагический финал.


14


Недетский страх перемешался с маленькими детскими радостями. Недалеко от нас находился бригадный двор. Так назывался обычный с виду сельский дом, стоявший в общем ряду других домов. До коллективизации он принадлежал какому-то «социально-чуждому элементу», а проще говоря, зажиточному крестьянину, именуемому также кулаком. Кулака давно след пропал где-то там, куда пресловутый Макар телят гонял. А его недвижимость приспособили под общественные нужды. Во дворе за домом располагались скотобаза, коровник и конюшня. В коровнике я побывал всего один раз - и того, как оказалось, было много. Я узнал, что у одного парнишки мама работала там дояркой. И во время дойки предложил ему сходить туда - он вроде бы придет маму проведать, ну а я - его приятель. Какая же мама-доярка не нальет при этом своему сыну, а заодно и его другу кружку молока? Тем более, что все оно уходило фрицам.

Мы зашли в коровник. Парнишка направился к занятой дойкой маме, а я засмотрелся на громадного бугая. Скотник снял железную цепь, которой тот был привязан одним концом к деревянной стойке, а другим - к железному кольцу в носу бугая. Бугай поглядел на меня, и я ему чем-то не понравился. Он слегка пригнул голову, украшенную красивыми, острыми, как пика, рогами, и бросился на меня.

Я пулей вылетел на улицу. А бугай - вот он, пыхтит за моей спиной. Справа стоял дом, в котором располагался немецкий штаб. Возле ворот стояли часовой и несколько солдат. При виде разъяренного рогатого страшилища всех их как ветром сдуло. Включая часового. Но бугай выбрал в качестве тореадора не кого-то из оккупантов, а своего соотечественника. Спасаясь от его страшных рогов, я перебежал улицу, перемахнул через штакетник палисадника и запрыгнул в раскрытое окно дома. В небольшой комнате за столом сидели немецкий офицер и человек в штатском. Перед ними лежала на столе какая-то книга. Они о чем-то беседовали, я знал, что офицер - врач. А его собеседник - русский профессор. Кто он был по профессии, чем занимался - это мне было неизвестно. Немцы говорили о нем с уважением.

- Это какая же птица к нам залетела? - спросил меня профессор.

Будучи не в силах говорить, я ткнул пальцем в окно. Профессор, а за ним врач посмотрели на улицу. Там стоял бугай и задумчиво смотрел в окно.

Зато конюшня представлялась источником радости. Было в ней десятка полтора лошадей. Таких, что и землю вспахать, и лихо проскакать, неся на себе мальчишек на водопой, и груз какой перевезти. Одним словом, им еще рано было вздыхать, глядя на лошадиную поросль:
- Были когда-то и мы рысаками.

Смотрел за ними единственный конюх - невысокий немолодой мужчина, от которого я, кажется, никогда слова не слышал. Я вам уже немного рассказывал, это он подвез меня, когда я на импровизированном торжище скрылся с глаз подруги Флоркиной матери. Он позволял нам, пацанам, чистить лошадей, убирать за ними. А потом мы лихо мчались верхом без седла на речку. Там мы поили азартных лошадок, купали их, купались сами. А назад в конюшню их и подгонять не надо было. Они знали, что их ждет в стойле пахучее сено, а, может, и торба овса.

Перед самой конюшней мы кое-как усмиряли прыть своих мустангов, спрыгивали с них, и они налегке мчались на обед. А мне как-то не удалось успокоить жеребца, который сломя голову летел в конюшню к своей торбе. Перед воротами конюшни я не успел вовремя пригнуться и понял, что еще мгновение - и я сворочу себе шею.

Сзади раздался отчаянный крик:
- Прыгай!

Кто из мальчишек стал моим спасителем - я так и не узнал. Я спрыгнул вправо, по инерции пролетел несколько метров и рухнул прямо в кучу конского навоза, который складывали здесь же, у самого выхода из конюшни. Весь перепачкался, а в остальном - все обошлось благополучно. Даже не очень испугался. Главное, что никто из мальчишек надо мной не смеялся. То ли происшествие для них было заурядным, то ли проявили такт.

Ребята научили меня, как из конского волоса делать леску для удочки. Для этого надо надергать длинные нити из конского хвоста. Только осторожно, вдруг лошади это не понравится. Ни в коем случае не становиться сзади за животным, только сбоку. И не пытаться дергать сразу пучок: тут самая смирная лошадка может проявить крутой нрав и так лягнуть, что мало не покажется. Дергать надо по одной волосине. После этого надо брать по четыре волоска и связывать их концы между собой - один конец пучка и другой. После чего остается связать полученные четырехволосые отрезки в одну леску. Ну, а удилище можно легко сделать из подходящего побега тальника. Поплавок - из гусиного пера. Рыбу мы ловили не только удочками, но и вершами, и вентерями.


15


Были у меня не только друзья, но и враги. Первыми в списке шли не немцы вообще, и даже не жестокий Курт персонально. Потому что с ними разберется Красная Армия. Время от времени она давала знать о себе артиллерийской канонадой, которую можно было услышать то с одного, то с другого направления. Первой в моем списке врагов, которой не должно быть пощады, шла Грунька. Это из-за нее мы попали в тот страшный подвал, из которого евреев увозили на расстрел. Из-за нее вынуждены были бросить свой дом, скрываться в чужих краях. Вторым и замыкающим список был Юрко. Так звали хлопца лет четырнадцати, у которого отец был вроде полицаем. Но не предательская служба отца оккупантам была причиной моей ненависти к его сыну. В конце концов, сын за отца не отвечает, учит товарищ Сталин.

Впервые мы встретились с ним под вечер на пригорке недалеко от колхозного сада. Была то ли поздняя осень, то ли зима. Во всяком случае, земля белела снегом. Юрко - это я уже потом узнал имя своего недруга - собирался столкнуть с пригорка саночки, в которых сидел его младший брат. И черт меня дернул ему помочь. Наверное, я был не прав. Не следовало мне этого делать. Он и сам легко справился с этим. Тогда мог бы сказать мне об этом. Но он молча развернулся в мою сторону и двинул мне промеж глаз...

Я пришел в себя. Когда только успели надвинуться сумерки? Надо мною было ясное звездное небо. Звезды мерцали, я еще никогда не видел такого их мерцания. Чуть дальше, чем это было сколько-то времени назад, на пригорке все так же стоял Юрко, собираясь спустить с горки в очередной раз санки с братом. В мою сторону он не смотрел.

Я много раз встречал его после этого. Он меня как будто не узнавал. А я думал о том, что когда вырасту, обязательно отомщу своему обидчику.

И такая возможность вскоре представилась. Но за меня это собирался, сделать, сам того не ведая, не кто иной, как Курт. Во дворе у нас, помимо грузовой машины Курта, стоял еще и серо-голубой автобус. Если Курт выезжал на своем грузовике куда-то довольно часто, то автобус стоял недвижно с тех пор, как заехал во двор. Немцы не раз говорили, что и сам автобус, и все его содержимое - трофеи из Франции. При упоминании этой страны онио бычно блаженно закрывали глаза и улыбались. Этот автобус был буквально до самого верха забит всевозможным добром. Я был склонен считать, что в природе нет ничего такого, чего нельзя было найти в этом складе на колесах. Это после того, как один из немцев приказал маме постирать его белье. Предвидя ответ, он протянул ей кусок хозяйственного мыла.

- Но у меня бельевой веревки нет.
- Гут, - сказал немец. - Айн момент.

Что значит немецкий порядок. Немец исчез в чреве вместительного транспортного средства, чтобы через какую-то минуту выбраться оттуда с мотком отличной бельевой веревки. Между прочим, я впервые увидел, как выглядит бутылка настоящего шампанского (французского, разумеется), тоже после того, как немцы извлекли ее из недр все того же своего хранилища.


Я так подробно говорю об этом автобусе с той целью, чтобы показать, что для любителя чужого добра он представлял лакомый кусок.

В то утро Курт встал пораньше, чтобы прогреть мотор своей машины и ехать затем куда-то. И увидел, что в автобусе кто-то есть. И этот кто-то был не из числа его сослуживцев, более того, не из немцев. Конечно, Курту ничего не стоило вытащить вора из автобуса или немного подождать, когда он будет из него выбираться. Но Курт не был бы Куртом, если бы не решил поиграть с воришкой, как кошка с мышкой. Будет о чем рассказать камрадам за рюмкой шнапса.

Когда Курт пошел запирать калитку, из автобуса выбрался похититель трофеев Третьего рейха. Увидев немца, он заметался по двору. Я в это время вышел во двор и глядел на то, как Курт, оскалив в хищной улыбке рот, манил свою жертву пальчиком:
- Ком, ком.

А тот, повизгивая, метался в поисках выхода. Что там ни говори, а справный хозяин был в нашем доме. Свой участок он обнес надежным забором. И теперь в западню попал не кто иной, как Юрко. Наверное, ему сейчас мало чем мог бы помочь его отец-полицай. Немцы очень не любили, когда у них воровали, что бы то ни было.

Не скрою, в первый момент я поддался злорадному чувству. Вспомнилось почему-то, как мама мне пересказывала содержание книги «Граф Монте-Кристо». Там, в частности, говорилось, с каким изяществом герой повествования расправлялся со своими врагами.

К счастью для Юрко, через долю минуты я подумал и о том, что его ожидает, когда он попадет в лапы полоумного Курта. И еще вспомнилось отрешенное лицо парня не так уж намного старше Юрко, идущего без видимой охраны к своей виселице, и это его «спасибо... спасибо... спасибо». И когда Курту, наконец, надоела игра в кошки-мышки, и он решительно ринулся в погоню за своей жертвой, я негромко подсказал пробегавшему мимо меня моему давнему обидчику:
- За клуню, налево.

Удивительно, как это местный пацан старше меня не знает, что между нашей клуней и соседской, со стороны улицы всего лишь дряхлый плетень, который и я перепрыгну. Оказывается, и вздорный характер нашего всегда хмурого хозяина может сослужить добрую службу. По всему периметру усадьбы он отгородился от всех крепким забором. А вот узкий проем между своей и соседской клунями стал предметом долгого и ожесточенного спора с соседом. Наш хозяин считал, и, наверное, не без основания, что поставить забор должен был сосед, ведь в сооружении забора между их участками он не принимал участия.

Юрко убежал. Курт ходил по двору злой, как дьявол, и ругался. Ему мало было родных немецких выражений: «шайзе, ферфлюхтер, доннер веттер», он использовал итальянскую, очевидно, ненормативную лексику: «сакраменто», и еще что-то похожее на французское. Русские крепкие слова он, очевидно, еще не успел освоить. Может быть, поэтому Курт с такой злобой пнул подвернувшуюся под ноги кошку. Меня он в пособничестве врагу Третьего рейха не заподозрил.

Несколько дней спустя мы с ребятами на берегу реки играли в жмурки. Мне как раз выпало искать. Я произнес положенные слова:
- Раз, два, три, четыре, пять. Я иду искать. Кто не заховався, я не виноват.

И тут ко мне подошел Юрко. Он заговорщически подмигнул и ухмыльнулся:
- Ну, ты молоток. Если кто будет обижать, скажи мне.

И я ответил:
- Был у меня тут один обидчик. Наверное, теперь его нет.

Юрко с недоумением посмотрел на меня. Он явно ничего не понял. А я пошел искать попрятавшихся своих приятелей.


16


Мама неоднократно за то время, что Вовка был незрячим, показывала его разным бабкам. Те шептали над ним, давали какие-то отвары, примочки, но все это помогало, как мертвому припарка. Но вот однажды к офицерам, поселившимся в нашей комнате, пришел их приятель, немецкий военный врач. Это в его комнату я влетел в окно, спасаясь от разъяренного бугая. Врач увидел Вову и спросил маму, что с ним. Мама на немецком ответила. Немец сказал:
- Приводите его ко мне. Я его вылечу.

Первый раз мы повели моего брата к врачу вместе с мамой. Врач сказал, чтобы мы его оставили, он его сам приведет домой. Спустя небольшое время он и впрямь привел брата. Тот выглядел перепуганным и был молчаливым. Но когда на другой день мы снова попытались отвести его к врачу, он устроил настоящую истерику. С тех пор доктор стал приходить за ним сам. Заслышав шаги своего лекаря, Вовка забивался под кровать и стоило больших трудов его вытащить оттуда. Все попытки мамы вручить врачу какие-то продукты встречали твердый отказ:
- Найн. Мне нужен только практик.

Вернул Вове зрение и ничего за это не взял. Офицеры, долгое время жившие в комнате, из которой нас вытеснили на кухню, куда-то уехали. Уехали, конечно, по-английски, то есть, не попрощавшись. Понятно, что мы из-за этого не расстроились, а тем более не обиделись на этих высокомерных гусино-важных господ. Они были из тех немцев, что могли средь бела дня стать под забором и обмочить его, не обращая никакого внимания на то, что на улице женщины и дети.

Напрасно мы надеялись, комнату нам не вернули. Она стала как проходной двор. Ее немецкие обитатели менялись чуть не ежедневно. Все они были разные. Попадались сентиментальные, всегда готовые поговорить о себе, особенно о своей семье, показать фотографии фрау унд киндер. Другие общались с нами с ледяной вежливостью. Третьи, и таких было большинство - только на окрике, в приказном тоне. Им, видно, и впрямь верилось в то, что на этой завоеванной территории России живут недочеловеки, с которыми можно обращаться, как заблагорассудится.

Запомнилась молодая компания, которая собралась однажды у наших временных постояльцев. Из громких голосов, доносившихся из их комнаты, стало ясно, что у одного из немцев сегодня день рождения. Время от времени я подглядывал в их комнату, и меня удивило, что немцы сначала хорошо едят, а потом только пьют свой шнапс. А когда они напились, я перестал подглядывать. Потому что они прямо за столом стали пердеть - кто громче. Каждый «выстрел» встречали гомерическим хохотом.

Очень многие из «соседей» обращались к маме кто с требованием, кто с просьбой постирать их белье. Мама приспособилась к ситуации. Постирав и перегладив белье, она аккуратной стопкой складывала его на старом комоде, стоявшем в комнате немцев у стены. При этом она одну сорочку опускала в щель между комодом и стеной. Не заметит герр офицер недостачу - значит, можно будет обменять сорочку на съестное. Хватится - а мама ему так спокойно: «Извините, герр офицер, я все ваше белье на комод положила. Может, ваша сорочка за комод упала? Да, так и есть».

А я невольно обращал внимание на то, как много личных вещей было с собой у каждого немецкого офицера. Одних только сорочек - длинных, шелковистых - не меньше десятка.

Дольше других соседствовали с нами два молодых офицера. Первый – обер-лейтенант, старательно изучал русский язык. И без конца спрашивал у мамы, как по-русски будет то или иное слово. На ее вопрос, зачем ему это надо, он отвечал не таясь, что хочет написать письмо Сталину. О чем написать? А о том, что Сталин был прав, а Гитлер капут. Мама не стала расспрашивать дальше, хотя интересно было узнать, в чем видел немецкий офицер правоту нашего усатого вождя?

Второй - светловолосый гауптман. Когда я иногда заглядывал в комнату, где жили эти немцы, то видел, что гауптман лежал в своей кровати одетый, разглядывая фотографии. Посмотрит снимок и опустит на пол, посмотрит следующий - и его туда же. По его отрешенному лицу было видно, что мыслями он находится далеко от этого страшного мира, где-то в другом измерении.

Когда хозяев не было, я заходил в их комнату, брал со стола эти фотографии и рассматривал красоток. Некоторые снимки были довольны пикантными. Но это меня по молодости лет еще не волновало. Гауптман всегда нуждался в том, кто готов его слушать. Особенно пребывая в меланхолическом настроении. Свою историю он поведал моему отцу. Отец пересказал ее маме. Если мама слушала эту лав стори вполуха, то я был самым внимательным слушателем.

Гауптман о карьере военного никогда не мечтал. Он готовился стать художником. О военной службе он и слушать не хотел. Его педагоги, опытные мастера кисти говорили, что у него, несомненно, незаурядный талант. Его картины приобретали любители живописи. Но кисть не была для него средством к существованию. Мать - из известного аристократического рода Германии, души не чаяла в сыне, готова была отдать ему последнее. Отец преподавал философию в университете. Поддержанный матерью, преодолев сопротивление отца, он уехал совершенствоваться на родину Леонардо да Винчи и Рафаэля. Здесь, в солнечной Италии, он нашел тот мирок, о котором мечтал. Все его время, все помыслы были заполнены рисованием и... женщинами. Причем, он сам не мог ответить себе: к кому или к чему его больше влечет?

Когда Гитлер развязал войну, она казалась художнику какой-то бесконечно далекой и несущественной. Во всяком случае, она его не касалась. Отец писал ему, чтобы он бросил все и немедленно приезжал домой. «Не могу же я в моих лекциях призывать своих студентов надевать военную форму и идти воевать за фюрера и Фатерланд, если мой сын скрывается от фронта за границей?».

Под разными предлогами он оттягивал свое возвращение в Германию. Но однажды, пришли какие-то люди, и вручили ему письмо от отца. Ничего нового тот не писал. Тем не менее, он читал внимательно. И тут один из пришедших произнес не без юмора:
- Да вы читайте, не торопитесь. У вас есть еще время.

Он понял, что без него эти двое не уйдут. К этому времени он определился с приоритетами. Если еще совсем недавно он ставил на первое место свою любовь к рисованию, то теперь его сердце художника всецело принадлежало женщинам. Именно женщинам, а не какой-то одной из них. Все время, что он прожил в этой полной солнца, вина и любви стране, он записывал имя и фамилию каждой своей пассии. Их набралось девяносто девять. (Клянусь, я сам видел эту цифру, взяв однажды записную книжку художника-гауптмана в твердом переплете темно-зеленого цвета в отсутствие ее владельца), и сегодня вечером к нему должна прийти изумительная блондинка голубоглазая Лючия. Она недавно приехала в этот город из Генуи, никого здесь не знает, и потому ужасно скучает. Так она ему сказала, когда как бы случайно он подсел за ее столик в кафетерии. И надо же, именно сегодня, когда он предвкушал любовную встречу, полную очарования и особого смысла, явились эти двое. А он перед этим поставил в записной книжке цифру сто. Имя Лючии он не вписал заранее. Он всегда записывал имя женщины постфактум.

Вот так, в конечном счете, судьба привела его сюда, в украинское село, далекое от милой его сердцу Италии и ее прелестных женщин.


17


Во дворе Голубов молодой хозяин и двое его друзей копали колодец. Углубились метра на два - обнаружили сплошные человеческие кости. Стали копать в другом, третьем месте - тот же результат. Старики сказали, что здесь находится огромная братская могила. Когда-то казаки похоронили в ней своих павших на поле брани товарищей. А сражались сечевики то ли с турками, то ли с ляхами. Могилы, конечно, поспешно закопали. Бабки крестились и бормотали слова молитвы. Они говорили, что очень плохо сделали Голуб и его соседи, что не заказали после вскрытия могилы молебен. Быть теперь беде.

И она не заставила себя долго ждать. По селу тревожно заговорили о массовых арестах среди местных жителей. Первым взяли Марко. Говорили, будто он пьяный сидел у себя во дворе в компании и, как обычно в таких случаях, много говорил.

Кто-то спросил его:
- Марко, а що це в тебе палец порезан?

На что тот со значением ответил:
- Цей палец не потрибен, скоро цей пидэ в дило.

И он выразительно подергал указательным пальцем. В селе стар и мал говорили, что со дня на день партизаны и сельские мужики ударят оккупантов с тыла. Как только наши перейдут в решительное наступление и будет соответствующий приказ. Но не все болтают об этом прилюдно. Будь здесь одни свои, то посоветовали хозяину поменьше болтать. Или сделали вид, что ничего такого не слышали. Но среди слышавших Марко, находился самый внимательный слушатель - полицай Тихон.

Очевидно, гитлеровская служба безопасности СД не дремала. К тому времени ей стало немало известно о местном подполье, о его связи с городскими подпольщиками. Было арестовано двенадцать человек. Ни один из них под пыткой не проронил ни слова. В том числе Марко. Но поскольку слыл любителем веселого застолья, сельская молва связала этот провал с тем, что немцы якобы узнали о надвигающихся неприятных для них событиях исключительно из этих слов Марко: «Скоро цей палец пидэ в дило».

Среди арестованных оказались соседи Голуба, которые еще несколько дней назад помогали ему копать колодец. У них, между прочим, с детства осталась смешная привычка. Обедали они только вместе, ели из одной миски, налив в нее кружку холодной воды.

К счастью, немцы не узнали обо всех подпольщиках. Тем не менее, на этом провале дело не закончилось. В плавнях обитал большой, хорошо вооруженный партизанский отряд. Говорили, что в нем насчитывается восемьсот человек. Его численность стала особенно резко возрастать, когда все ближе и дольше слышались громы советской артиллерии, а наши самолеты имели полное господство в воздухе и летали совсем низко.

Не могу удержаться, чтобы не привести здесь курьезный случай. Однажды, когда наши штурмовики носились на предельно малой высоте, выискивая цели, из своей хаты вылетела старуха с клюкой. После войны кто-то из знакомых покровчан на полном серьезе утверждал, что она не дожила всего две недели до своего стодвадцатипятилетия. Грозно потрясая клюкой, бабушка кричала, задрав голову:
- Бисови диты, над самою хатою летаетэ. Чи для вас вулыци нема?

А пришел я к ее дочери, чтобы поблагодарить ее за добрый совет. У меня до этого много месяцев был на бедре большущий нарыв, и что мы только не прикладывали, ничего не помогало. Я бродил у реки, когда какая-то бабушка спросила, что это у меня. Я рассказал.

- Зирвы з оцього растения листок и приложи его на ночь.

Она показала это растеньице. По виду обыкновенный сорняк чуть больше полуметра высотой с резными листьями, росшее здесь же, у самой реки. Ночью мне хотелось расчесать рану - такой нестерпимый был зуд. Мама сказала, что радоваться надо, значит, рана заживает. Сколько же гадости из нее вышло. Я еще несколько раз повторил процедуру, и скоро моя болячка зарубцевалась. Мама дала мне коробок спичек и горсть соли, чтобы я отнес своей спасительнице. А я в свою очередь потом несколько лет советовал всем ребятам прикладывать к их болячкам удивительные резные листки этого неприметного растения. Тем более, что росло оно в изобилии повсеместно. А когда в пятидесятые годы Каховское водохранилище поглотило целый ряд населенных пунктов, сады, поля, плавни, луга и погосты, - исчезло. К сожалению, как оно называется, я так и не узнал.

Все громче и ближе канонада советских пушек. В небе почти сплошь краснозвездные самолеты. Немцы кругом отступают. Своеобразие обстановки на нашем участке советско-германского фронта состояло в том, что немцы находились почти в окружении войск Красной Армии, а в полном окружении немцев - партизанский отряд в плавнях. Со дня на день ожидались активные боевые действия наших войск по освобождению нашего региона. Партизаны готовились ударить по оккупантам с тыла, соединиться с частями Красной Армии. В эти напряженные дни, рассказывали потом знающие люди, партизаны получили радиограмму. В ней говорилось, что к ним направляется последний самолет. Он привезет немного оружия, поскольку его у партизан и так достаточно, и водку. Заканчивалась радиограмма словами «До скорой встречи».

Водки было много. Перепились почти все. Командир пил сам и приговаривал:
- Пей, братва. Наша взяла. Скоро выпьем с Красной Армией.

А вот этой такой желанной встречи не состоялось. Что-то, возможно, на редкость ранняя распутица помешала нашим войскам начать планировавшееся наступление. И это имело для отряда трагические последствия.

Пьяная партизанская застава задержала легковушку. В ней находилось пять человек - двое немцев и трое полицаев. Полицаев судили сами - их пустили в расход. Немцев же, поскольку те лепетали, что не сделали ничего плохого мирному населению и только выполняли приказы, народные мстители решили предать суду Божьему. Связали за спиной руки, завязали глаза и сказали - идите на все четыре стороны. И молитесь своему немецкому Богу. Авось, поможет. Хоть и отобрали у немцев ремни, на пряжках которых было выбито «Готт мит унс» («С нами Бог»), Всевышний в тот день оказался милостивым к ним. Потому что брели они вслепую по кочкам и озеркам, болотам и трясинам, многократно подвергаясь опасности, и все же набрели на лесную дорогу. А вскоре затормозили немецкие мотоциклы.

В эти же тревожный дни в руках у немцев оказался Борька Ш. Парень лет семнадцати имел славу шалопая, и вообще - человека без царя в голове. Я несколько раз видел его до этого - узкоплечего дылду, рыжеватого, с прыщавым лицом. Совсем недавно немцы и вовсе вытурили нас из хаты врага «совецькой власти», и мы перебрались в комнату стоявшего у самой дороги не огороженного домика. Борька приходился внуком нашей хозяйке.

Романтика или еще что, но Борька сам добрался в партизанский отряд. Там его встретили без особой радости. А точнее говоря, зная, что он собой представляет, рассудили здраво: пользы от него, как от козла молока, но если его отправить домой, большие могут быть неприятности. И не только для него одного. Но в отряде Борька пробыл недолго: не понравилось. К тому же мамка кормит вкуснее, чем здешняя повариха. Как-то поздним вечером он прокрался, как ему казалось, никем не замеченный, к своему дому. Но нашелся тот, кто его видел. И выдал немцам. Отпирался Борька недолго. Только стали бить, заговорил.

К этому времени в нашем селе и в соседних населенных пунктах скопилось большое количество немецких войск. Среди них была эсэсовская танковая часть. Эсэсовцы ходили по селу пьяные, злые, и встречи с ними избегали, или, говоря точнее, боялись не только мирные жители. Армейские офицеры, увидя издалека шатающегося, в расстегнутом мундире эсэсовского солдата, переходили от греха подальше на другую сторону улицы и там делали вид, что ничего не видят. Знали, что пьяный эсэсман, даже солдат, вряд ли будет отдавать воинскую честь армейскому офицеру. Конечно, это стало рядовым явлением как следствие тех военных неудач, которые терпит Германия. Если сделать замечание такому эсэсману, то его реакция почти предсказуема. Для начала начнет орать, что во всем виноват Вермахт. Попытка наказать такого воина фюрера обойдется себе дороже, кто же этого не знает.

Пьяные эсэсовцы ездили по селу на своих танках, часто не разбирая дороги. Под гусеницами их «Тигров» пострадало немало домов и садов. На перекрестке двух дорог высилась местная достопримечательность - высокий крест, памятник одному из атаманов сечи. Его не тронули. Селяне говорили, что танкисты, когда вошли в село, поинтересовались, что это за крест. И когда узнали, то будто бы сказали, что такой храбрый воин достоин уважения. Было так и ли не было, но крест уцелел. Поглотили его, как и само село, десяток лет спустя воды рукотворного Каховского моря.

...Борьку немцы посадили в головную танкетку - показывать дорогу. Так было немцами задумано или так получилось, но путь свой каратели начали от Борькиного дома. Если немцы были бессильны противостоять на никопольском плацдарме регулярным войскам Красной Армии, то против партизан они представляли грозную силу. Кольцо вокруг партизан неумолимо сжималось. Каратели наступали, прикрываясь живым щитом, состоявшим из наспех отловленных местных жителей и коровьих стад. Три дня с рассвета до полной темноты в селе были отчетливо слышны взрывы гранат и пулеметно-автоматные очереди. Люди в селе сердцем слушали этот грохот боя: он говорил им, что их мужья, братья и сыновья еще живы, еще сражаются с ненавистными оккупантами. Умирает же последней, как известно, надежда.

Вечером третьего дня бой прекратился. Село заполнили урчание моторов и чужие голоса - немцы возвращались из плавней победителями. Но что-то радости при этом они не выказывали. Поздним вечером, когда мы лежали, но не могли уснуть, дверь без стука отворилась, и вошел знакомый фельдфебель. Весь перепачканный болотной жижей, пропахший порохом, лихорадочно возбужденный, молча плюхнулся на стул и несколько минут сидел молча. Потом вдруг зарыдал. Торопливо, словно спеша выговориться, он стал рассказывать о том, как проходил бой, как мужественно сражались партизаны, что, по его словам, вызвало у солдат Вермахта большое уважение к ним. Помолчав немного, он вдруг сказал:
- Нам было приказано обязательно взять живой радистку. Вы ее знаете.

Увидев, как испугались русские супруги, тихо промолвил:
- Не бойтесь, я никому не скажу, где я ее видел.
И продолжил:
- Со своими солдатами я был от нее на расстоянии броска гранаты. Ее защищали шестеро еще остававшихся в живых партизан. Мы, солдаты Вермахта, не хотели ее смерти. Все мы, немцы, прекрасно понимаем, что Германия войну проиграла. Теперь, когда мы поняли всю ее бессмысленность, повидали столько смертей с той и с другой стороны, когда война идет к концу, особенно не хочется погибать. Нас ведь дома тоже ждут наши муттер, киндер унд фрау. И эту радистку дома тоже ждали.  Вытерев лоб грязным платком, он продолжил:
- Когда она осталась одна, на нее бросились эсэсовцы, калмыки и полицаи. Она подорвала их, себя и рацию противотанковой гранатой, - и он снова зарыдал.
Немецкий солдат, за свою храбрость ставший фельдфебелем, прошедший с боями несколько стран Европы.

- Ее звали Таня, - тихо сказал отец.

Это прозвучала как последнее «прости» павшей в неравном бою юной героине.


18


Немцы лихорадочно возводили укрепления в Приднепровье. Нагнали военнопленных, мобилизовали местное население. Сводили на нет сады. Под топорами и пилами со стоном рушились яблоневые, грушевые, вишневые деревья, на селекцию которых потребовался кропотливый труд ученых и садоводов-любителей не одного поколения.

Хотя работа продвигалась, но, судя по кислым лицам оккупантов, они мало верили, что требование Гитлера превратить Днепр в непреодолимое для Красной Армии укрепление выполнимо.

Два офицеров стояли на берегу реки и о чем-то между собой говорили. Здесь же вертелись и мы, пацаны. За годы войны мы как-то притерлись к оккупантам. Каким-то чутьем понимали, когда к ним можно приближаться, а когда надо держаться подальше. Я невольно переводил взгляд с одного офицера на другого. Оба невысокого роста, очень похожи между собой, возможно, братья. У них одинаковые знаки различия и знаки отличия. Даже по три нашивки за ранения со схожими цветами. Только у одного на мундире есть золотой партийный значок - круг, внутри которого свастика, а второй, наверно, беспартийный. Беспартийный что-то быстро и явно пессимистично говорил члену НСДАП, а тот только кивал, как бы говоря: «Да, это так, но что тут можно сделать?».

Неподалеку стояли две легковые машины. Возле них тоже стояла пара немецких офицеров. Эти молча скучали. Но тут из реки выползла черепаха, и офицеры между собой заспорили, раздавит ли ее машина. Мы, пацаны, тоже стали дискутировать о шансах земноводного уцелеть под колесами опеля. Офицеры окликнули водителя. Черепаху положили под переднее колесо. Водитель проехал несколько метров. Черепаха была недвижной. Один из офицеров весело заговорил, очевидно, радуясь выигранному пари. Но тут же возрадовался его оппонент. Потому что черепаха как ни в чем не бывало поползла дальше.

И тут случился трагикомический эпизод с моим участием. Над нами закружил советский самолет. Как это повелось в последние месяцы, конечно, на совсем малой высоте. Член НСДАП бросился к пулемету. Он был закреплен на какой-то трубе, торчавшей из земли. Фашист попытался в перекрестье пулемета поймать крашеный зеленой краской с красными звездами на крыльях самолет. Пилот, очевидно, заметил намерение немца и камнем спикировал прямо на него. Я не стал ждать исхода поединка и первым рванул от опасности. Когда только успел увидеть заблаговременно отрытую, неизвестно где находившимися в эту минуту пулеметчиками, щель. Но первым нырнул в это крохотное убежище не я, а партийный. Член НСДАП с разбегу уткнулся мне носом ниже спины. Но места в щели ему не хватало, потому что пулеметчики отрыли ее формально, а проще говоря - схалтурили. Видно, хваленый немецкий порядок трещал по швам, раз в этой ямке вместо двоих и одному-то было тесно. Мне стало смешно, когда представил, как из земли торчит задница фашиста, беззащитная от советского сокола. Но длилось это какое-то мгновение. Фашист заорал мне:
- Вэг!

Я глазом не успел моргнуть, как он вышвырнул меня из укрытия. И, конечно, занял мое место. К моему счастью, пилот не стал стрелять.

А село будоражат слухи. Слухи разные - тревожные и радостные. Первые имеют малое хождение. Слишком тревожной была действительность долгих дней оккупации, чтобы сейчас, накануне освобождения, верить чему-то плохому. Зато ухо ласкает то, что хочется услышать.

Было так или не было, кто теперь, многие годы спустя, подтвердит или опровергнет? Но когда несколькими днями позже мы с мамой и папой зашли по каким-то делам в дом старосты, меня так и подмывало спросить его об этом.

И вот радостный слух разносится по селу: фрицы драпают! С каждым днем их и в самом деле становилось все меньше. К отцу пришел заказчик и дал срок на пошив сапог до послезавтра. Этим заказчиком был полицай Тихон. Он принес материал для своей будущей обновы: желтую кожу на головки и голенища и кусок толстой кожи, отрезанной где-то от шкива токарного станка - на подошвы.

- Драпаешь? - как бы сочувственно осведомился отец.
- Не твоего ума дело, - огрызнулся полицай.

Потом, видимо, чтобы оставить последнее слово за собой, а, может, не желая портить напоследок отношения с сапожником, занятым срочным исполнением его заказа, пробормотал:
- Та не, це такый стратегический маневр немецких войск.

И уже более строгим голосом:
- Смотри у меня. Сделай мне такие сапоги, чтобы им износу не было.
- Чтобы тебя пережили, так, что ли? - сыронизировал отец.

И видя, как наливается яростью обер-полицай, произнес вроде бы примирительно:
- Да нет, я надеюсь, что ты их все же переживешь.

Тихон ушел. А папа, отложив в сторону чей-то не отремонтированный ботинок, вырезал из куска кожи подошвы, надрезал их с изнанки и весело сказал:
- Ты в этих сапогах далеко уйдешь...

Как говорится, рано пташечка запела. Отец уложился в установленный Тихоном срок, пошил ему добротные с виду сапоги. В них полицай исчез из села. Но через несколько дней наступление советских войск было приостановлено, и дислоцированные прежде в нашем селе воинские подразделения оккупантов стали возвращаться по своим местам. Вместе с ними возвращались и их прихвостни. Надо ли говорить, что среди них был и Тихон.

Он не вошел, а ворвался в наш дом. Сдерживая кипевшую в нем ярость, только для того, чтобы насладиться своей местью, он швырнул в отца грязное рванье, которое еще несколько дней назад представляло собой пару сапог на загляденье - из добротной желтой кожи на прочной кожаной подошве, пропитанной маслом еще в то время, когда она где-то была частью шкива токарного станка. Медленно расстегнул кобуру. Достал пистолет. Растягивая слова, произнес:
- Полпути из села я брел по грязи до колен и думал, что зря тобой не поинтересовался раньше, как следует. Тем более, до меня доходили кое-какие слухи. Повязать тебя надо было с тем же Марком. А полпути сюда я добирался по еще большей грязи и думал, как тебя буду казнить.

Он затряс перед носом отца пистолетом. Мама, я, Вовка застыли в ужасе. Только Леня спокойно спал на кровати. Побесновавшись еще, Тихон, видимо, выпустил пар, потому что вдруг сказал довольно спокойно:
- Твое счастье, что у тэбэ мали диты, - и хлопнул дверью.


19


Снова немцы отступают. На этот раз окончательно и безвозвратно. Вместе с ними бегут мадьяры, румыны, полицаи, добровольцы - бывшие советские граждане, по тем или иным причинам пошедшие на службу оккупантам. Многие беглецы были не прочь прихватить что-нибудь «на память». Как в той прибаутке: «На войне и поросеночек - Божий дар». Вцепиться в свое добро, не отдать его грабителю - значит, подвергнуть себя нешуточному риску. Единственные, кого женщины не боялись, так это румын. Это были какие-то веселые грабители, не то, что например, мадьяры. Тем только попробуй перечить. К, нам забежал в комнату один румын, схватил с кровати наше с Вовкой одеяло и… бежать. Мама его догнала, вырвала это потертое одеяло. Следом за ней из своей комнаты с неожиданной прытью выбежала наша старенькая хозяйка. Она огрела коромыслом другого «экспроприатора» и отобрала у него подушку. Румыны посмеялись, сели в свою кибитку, запряженную парой невысоких лошадок, и поехали дальше.

Говоря о «веселых грабителях», я не считаю вовсе, что румынские сателлиты фашистской Германии были «белыми воронами» среди всех тех, кто пришел на нашу землю грабить и убивать. Более того, мне приходилось не раз слышать от ближайших родственников румын - молдаван, что как раз их братья по крови особенно отличались жестокостью по отношению к местному населению.

Все смешалось вокруг. Смешалось с грязью. Еще не закончился январь, но стояла необычно теплая погода. Она превратила украинский чернозем в море грязи. Дорога в европейском понимании этого слова здесь не было никогда. Это были все те же чумацкие шляхи, что и сто, и двести лет назад. Только основательно развороченные немецкими танками и грузовиками. Вот очередная «Татра» увязла чуть не до верха колес. Немцы бросают под пробуксовывающие колеса доски, выдранные из уцелевших заборов, дрова, аккуратной стопкой сложенные хозяевами у дома. Но все тщетно. В отчаянии, стремясь не отстать от своих, как можно дальше убраться от дышащих в затылок наступающих советских войск, от кошмарных налетов советской авиации, солдаты и офицеры Вермахта сбрасывают под колеса грузовиков собственные шинели. Хотя, кто его знает, может быть, ночью и подморозит, и шинель еще пригодится.

Одновременно мобилизованные оккупантами крестьяне гонят на переправу гурты крупного рогатого скота. Оказывается, его еще много! Захватчики за годы оккупации не успели его съесть и вывезти в свой Фатерланд. А уж вывозили, кажется все, имеющее хоть какую-то ценность. Немало селян направляли на погрузку поездов, возвращавшихся в Германию после доставки сюда воинских контингентов и военного снаряжения. Даже чернозем вывозили из Украины.

Коровы брели, мотая головой, переполненное вымя у каждой тяжело колыхалось. Они мычали, призывая людей взять их молоко. Много молока. Но люди почему-то не торопились облегчить их страдания. В этой суматохе жители села могли брать себе - сколько хотели высокоудойных породистых животных, потому что никому до них не было дела. Для оккупантов, и их сателлитов главным было, конечно, вовремя унести ноги. Вынужденные гуртоправы разбегались при первой возможности. А при авианалетах на переправу бедные коровушки становились едва ли не первыми жертвами. Они ведь не понимали сигнал «Воздух».

Обзавелась коровой и наша семья. Зорька, как мы ее назвали, оказалась стельной и скоро подарила нам смешного бычка. А нас стала поить молоком. Вот это жизнь была! Мы с Вовой не сразу привыкли к тому, что у нас теперь есть такая кормилица, и по несколько раз в день забегали к ней в сарай.

Ощутимые поражения тяжело сказывались на моральном состоянии противника. Многие немцы, и не только простые солдаты, откровенно говорили местным жителям:
- Криг капут. Гитлер капут.

Оказалось, что эта еще совсем недавно самая мощная в мире армия способна не только на жестокость, но и на подлость. При отступлении воины недобитого фюрера разбрасывали часы, фонарики и другие привлекающие внимание вещи, к которым скрытно были подключены взрывные устройства. Предназначались они, скорее всего, солдатам Красной Армии, но подрывались на них главным образом мирные жители, прежде всего вездесущие дети. Почти каждый день люди в селе говорили о все новых случаях такого рода. Мама меня постоянно предупреждала, чтобы я ничего не поднимал на улице, во дворе и где бы то ни было. В один из самых напряженных дней немецкого отступления, когда наши штурмовики «прописались» над переправой, пулеметная очередь одного из них задела не только тех, кому она предназначалась. Был тяжело ранен в бедро немолодой паромщик. Не знаю, для чего им это нужно было, но немцы устроили из этого ранения целое представление. Несчастного пострадавшего возили из одного края села в другой на немецкой санитарной машине. Выделить ее для раненого, говорили, распорядился сам немецкий генерал. Машина останавливалась, вокруг нее собирали селян. Немцы и их прислужники говорили на импровизированном митинге:
- Вот видите, что делают коммунисты и жиды. Для них вы все враги и предатели, раз оказались в оккупации. Погодите, вот придут эти жидо-большевики, они вам покажут.

А тяжело раненый паромщик не дожил до вечера... Утром следующего дня, когда мама ушла доить Зорьку, а мои братья еще спали, в комнату вошел молодой верзила-эсэсовец. Меня это нисколько не испугало. Из бесконечно двигавшихся по улице отступавших колонн оккупантов многие забегали в ближайшие дворы: кто попить воды, кто воспользоваться сортиром. Я подумал, что фашист пришел забрать папу, и тихо порадовался, что он, как очень многие мужчины села, где-то спрятался. Потому что отступающие немцы угоняли с собой мужчин призывного возраста, чтобы они не смогли пополнить ряды Красной Армии. А если где-то приходилось преодолевать минное поле, то их пускали перед собой.

К счастью, события в Покровском развивались так быстро, что немцы сами едва успели унести ноги. Говорили, что никопольским мужчинам в этом повезло куда меньше. Там у оккупантов было время на эту акцию. Тех, кого немцы находили спрятавшимися, расстреливали на месте.

Между тем эсэсовец спросил меня о чем-то. Я ответил привычное: «Нихт фарштеен». Я и в самом деле не понял, что ему надо. А если бы и понял, то ни за что не пытался бы отвечать на немецком. Хватит и того, что папа одним неосторожным словом однажды чуть не получил большую неприятность.

А дело было так. Мы тог да жили на тесной кухне в доме, где квартировал Курт. В бывшей нашей комнате остановился на ночлег очередной немецкий офицер. Он заглянул к нам за занавеску в кухню и, поскольку мамы там не оказалось, приказал отцу:
- Эссен. Шнеллер.
И отец спросил:
- Эйер?


Будто с кем беседует на привычном идише. Надо было видеть, впрочем, лучше как раз не видеть, как взбесился офицер. Побагровев, брызгая слюной, он орал:
- Наин эйер! Айер! Айер!

И замахал пальцем у самого носа отца:
- Юдэ, юдэ. Юден капут. Аллее капут.

Прибежала мама, стала говорить офицеру, что она фольксдойч, что ее муж хочет научиться говорить по-немецки, но вы видите, герр официр, как трудно дается ему язык.

К счастью, пришел еще один немец. Как видно, полная противоположность первому: весельчак и любитель выпить. Не дослушав до конца, о чем крик, он увел камрада со словами:
- Ай, Генрих, делать тебе нечего. Пошли, у меня поужинаем.

...Эсэсовец тем временем снял с шинели тяжелый ремень с висевшей на нем кобуре с оружием. И отправился в сортир. Я тут же спрыгнул с кровати, на которой сидел, вытащил из кобуры тяжелый «Парабеллум» и спрятал под кровать. Через несколько минут вернулся хозяин «Парабеллума» и, конечно, спросил, где оружие. Заранее придумать, что ему ответить, я не догадался, а теперь испуг и вовсе лишил меня возможности соображать.

На мое счастье, в дом вошла мама. Быстро сообразив по моему растерянному лицу и гневным вопросам эсэсовца, что случилось в ее отсутствие, она как ни в чем не бывало сказала верзиле:
- А я сейчас видела, как из дома выходил какой-то немец. Он что-то прятал в карман шинели.
- А как он выглядел? - спросил верзила.

Мама дала такие приметы мнимого похитителя «Готовься к войне», как переводится название этого оружия с латинского, что подозрение могло пасть на каждого второго из безостановочно бредущих по грязи немцев. Эсэсовец бросился его искать. А мама меня отругала. Но мне почему-то казалось, что в глубине души она была довольна тем, что я сделал. Еще бы, безоружный мальчик разоружил матерого эсэсмана.


20


В то памятное утро мама подняла меня на рассвете. Пока на переправе не началась почти непрерывная бомбежка, а наш дом был ближайший к парому, - надо было наносить воды с реки.

Мне не хотелось вставать с теплой постели и плестись с ведром к реке. Наверное, в том, что касается домашних дел, я весь в папу. Это, правда, мое предположение, потому что мама никогда, ни разу за всю свою жизнь никому не пожаловалась на отца. На то, что мало ей помогал. Что известное женское присловье: «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик» - в полной мере относилось к ней. Дров ли наколоть, дом подремонтировать, наточить ножи - всю эту и подобную неженскую работу мама делала сама, даже не прося отца о помощи. Когда ей намекали, что «не царское это дело», она отвечала:
- Мне легче самой все сделать, чем несколько раз говорить ему, чтобы сделал.

Правда, в пользу отца можно тоже сказать немало. Работал, например, много по своей специальности. Никогда за всю совместную жизнь с ним мама не услышала от него ни одного грубого слова. В свои выходные дни он не подпускал маму к кухне, готовил сам, и довольно вкусно. Был против того, чтобы она что-то делала по хозяйству в шабат, задавал ей риторический вопрос:
- Кто из нас аид?

...Село было неправдоподобно тихим. И безлюдным. Не лаяли даже собаки. Немцы их основательно поотстреляли. Уцелели те из них, кто вовремя понял, что если хочешь выжить - молчи, что бы ни случилось. Над рекой клубился туман. Тишина и покой. Такие непривычные. Я зачерпнул ведро воды, но уходить не хотелось.

На другой стороне реки туман чуть развеялся. Сквозь него робко пробивалось утреннее солнышко. Послышался треск веток под ногами и какие-то голоса. Неужели немцы снова вернулись?! Вроде бы не немецкая речь. Но вот луч солнца пробился сквозь толщу облаков, и я увидел небольшую группу людей, столпившихся у самой воды. С каждой минутой их становилось все больше. Без слов было понятно, что единственное, что их сейчас волнует, - это как переправиться на наш берег.

И вдруг я увидел, что у них на шапках красные звездочки! И они меня углядели, потому что стали мне махать руками и кричать:
- Эй, мужик, давай переправу!

Бросив ведро, я ринулся вверх к селу, крича во все горло:
- Наши пришли! Красноармейцы!

Через минуту то же кричали в соседних переулках, спускавшихся к реке, а вскоре и по всему селу. Но я все-таки был первым, кто увидел наших освободителей и очень этим гордился!

Вроде и мужики из села исчезли в последние дни оккупации, и лодки немцы пораскурочили, чтобы на них нельзя было переправлять на наш берег воинов Красной Армии. Но и то, и другое нашлось, как из-под земли. Некоторые лодки появились из-под воды: они были притоплены, и немцы их не обнаружили. Селяне переправляли наших солдат не только на лодках, но и на снятых с петель воротах, на связанных на скорую руку плотах.

- Куда, командир, веди нас, - сказал мне всамделишный командир, поднимавшийся по переулку от реки с группой бойцов.

Счастливый и гордый, я повел их в нашу комнату. Сама комната, когда в ней расселись за столом военные, казалась мне теперь просторнее и светлее. И огромная печь, называемая русской, хотя ее можно было видеть чуть ли не в каждой украинской хате, печь, на которой так хорошо спится морозными ночами, когда за день набегаешься, - даже она не казалась слишком уж громоздкой.

Зашли какие-то женщины, поставили солдатам на стол бутылки с самогоном, кое-какую закусь. Солдаты весело загудели и подвинулись, чтобы было где сесть дамам.

Но те приглашения не приняли:
- Бог даст, скоро с фронта повернутся наши мужики, а в селе мало ли чего бабы набрешут.

Солдаты пили самогон, курили, шутили, смеялись. Каждый радовался тому, что в длительных кровопролитных боях удалось уцелеть. Выпили они и за то, чтобы их командиру роты гвардии старшему лейтенанту Михаилу Ивановичу Колдаеву присвоили звание Героя Советского Союза. Представление об этом уже ушло по инстанциям. Сам командир роты сидел среди своих солдат, ничем от них не отличаясь, в таких же видавших виды гимнастерке, галифе и ватнике. Только почти незаметные звездочки на полевых погонах. Забегая вперед, скажу, что когда мы возвратились в Никополь, где я подолгу не отходил от тарелки репродуктора, слушая сводки с фронта, то однажды услышал в числе других воинов, которым присвоено звание Героя, имя командира роты старшего лейтенанта - Михаила Ивановича Колдаева. Сразу и навсегда поверил, что это и есть дядя Миша.

А тогда, в селе, я вдруг поймал себя на том, что мне очень хотелось сидеть с бойцами за одним столом, говорить на равных и тоже пить чуть мутноватый самогон. Солдаты тем временем вспоминали, какого-то ординарца комбата, сына степей. Как ни пошлет его комбат за своим обедом, так и принесет он котелок без капли жиринки в супе. И ругал его комбат, и наказывал, - ничего не помогало. А однажды одна из рот захватила среди других трофеев котел топленого сала. Кто-то из бойцов посоветовал комбату, как раз и навсегда отучить любителя жиров от этой нездоровой привычки.

Комбат послал своего ординарца за трофейным салом. Когда тот возвратился, спросил его:
- Любишь жирное?
- А кто не любит! - отвечал сын степей.
- А ничего, что это свиной жир?
- А я давно уже ем все подряд. Главное, чтоб было побольше.
- Тогда бери, ешь.

И комбат протянул ординарцу полный котелок. Кругом стояли солдаты, ожидая, чем все закончится. Основательно поработав ложкой, словно это было не топленое сало, а какая-нибудь манная каша, ординарец отодвинул от себя котелок, устало попыхтел и поблагодарил.
- Ешь еще, - не то чтобы предложил, а скорее потребовал комбат.
Ординарец через силу съел еще несколько ложек.
- Все, больше не могу.
- Ешь, я приказываю.

Преодолевая себя, ординарец отправил в рот еще ложку-другую.
- Товарищ капитан, не могу больше, - взмолился он.
- Ешь, - капитан вытащил пистолет.

Всем, и самому комбату было искренне жаль простодушного степняка. Но порядок есть порядок. Объедать товарища на фронте - самое распоследнее дело.

Ординарец с диким отвращением смог проглотить еще чуток, а затем, зажав рукой рот, отбежал к ближайшим кустам. Больше жирного он не ел.

...Мне хотелось попробовать самогона, поэтому под предлогом того, что надо помыть стаканы, я брал их к рукомойнику и там, как мне казалось, незаметно для солдат допивал пахнущую сивухой жидкость.

- Не рано ли пить начинаешь? - осведомился кто-то из бойцов.

Было стыдно. Казалось, солдаты меня презирают за то, что я допиваю остатки из их стаканов, и потому не обращают на меня никакого внимания, ни о чем не расспрашивают. А ведь это я их первым увидел, я кричал, что пришли наши и нужна переправа.

Поэтому я обрадовался, когда они стали играть в немудрящую игру под названием «Махнем не глядя». Она заключается в том, что играющие прячут в ладони или под столом какие-то предметы и предлагают друг другу обменяться ими. Так что ни тот, на другой не знают, выиграют или проиграют при обмене. Когда командир роты на моих глазах выиграл у одного из бойцов часы-луковицу, я решил, что эти часы должны стать моими.

- Дядя Миша, давай с тобой сыграем.
- Ну что ж, давай, - согласился без каких-то пары месяцев Герой.

Я нырнул под кровать, где прятал украденный у гиганта-эсэсовца «Парабеллум», завернутый в мамину старую кофту, а под ним - австрийский тесак. Я стащил его у какого-то немецкого водителя, когда он полез под свою машину, оставив без присмотра большой железный ящик с разнообразными инструментами.

Дядя Миша протянул мне руку. Какой же он недогадливый. Я же вижу, что у него в кулаке часы, как раз те, что он только что выиграл. Не умеет, как следует спрятать дорогую вещь. И потому на его вопрос: «Махнем?» - я быстро отвечаю согласием. Комроты развернул мою вещь. За столом установилась тишина.

- Это где ты его приобрел? - спросил Колдаев.
- Да у эсэсовца одного свистнул, - как можно небрежнее ответил я.

Теперь я добился своего. Снова оказался в центре внимания. Солдаты смотрели на меня с уважением.

- А теперь раскрой ладонь, посмотри, что ты выиграл, - сказал ротный.
- А зачем? Я и так знаю, что там.
- А ты все же посмотри, - весело настаивали солдаты.

Я раскрыл ладонь. На ней лежал... футляр от часов.

Хотелось плакать от обиды. Но я понимал, что делать этого никак нельзя. Тогда сразу растает то уважение, которое мне удалось заслужить у солдат. Стыдно. И досадно, что сразу не отличил полновесные часы от их легкого футляра. Настолько был уверен в удачном обмене. Хорошо, что вспомнилась от кого-то услышанная прибаутка: «Стынно, досанно, нудаланно».

Как говорится, делая хорошую мину при плохой игре, я предложил солдатам мое последнее богатство - австрийский тесак. Но никто на него не позарился.

- А вы, хозяйка, почему не присядете, не отдохнете немного? - спросил у мамы, все это время возившейся у плиты, смуглолицый горбоносый лейтенант, до сих пор не проронивший ни одного слова.

Мама внимательно на него посмотрела и сказала на идиш:
- Пожалуйста, повтори, что ты сказал, на родном языке.
- Не понял, - растерянно ответил лейтенант по-русски.
- Ты не знаешь идиш? - удивилась мама.
- Почему не знаю? - откликнулся молодой офицер с явным волнением в голосе.

Теперь и он говорил на идиш.

- А ты откуда знаешь мой родной язык?
- Как и ты, от своей мамы и бабушки.

Сидевшие за столом, с недоумением, переводили взгляд с одного говорившего на другого. Они не сразу сообразили, на каком языке говорят хозяйка и их командир взвода.

- Аркадий, ты хоть переводи нам, о чем это вы разговариваете, - не очень удачно пошутил кто-то.

Но его одернули. Пришлось маме в тот вечер рассказывать нашим освободителям грустную и вместе с тем оптимистичную историю нашей семьи.

А о себе Аркадий рассказал, что он родом из Гомельщины. Когда его призывали в армию, дома оставалась беременная жена с четырехлетней дочкой.

- Я все время заставляю себя верить, что они живы. Что хоть кому-то из нашей многочисленной - моей и жены - родни удалось уцелеть. Эвакуироваться никто из них не успел. Встретил вас и теперь думаю, что, может, и моим повезло.


21


Хоть оккупанты и успели тихой сапой улизнуть из села в ночь накануне прихода в Покровское частей Красной Армии, тем не менее, несколько десятков немцев и их приспешников попали в плен. Меня поразило, насколько разным было отношение наших солдат к тем и другим. Когда конвоиры вели их всех вместе по селу, некоторые женщины пытались ударить немца, конвоиры сурово одергивали их:
- Мамаша, малость охолонь.

Зато тычки предателям, служившим ненавистному врагу, они как бы не замечали. Пленных в конечном счете разделили. Немцев согнали в несколько домов, с ними обращались вполне нормально, их никто и пальцем не тронул. Кормили бывших солдат Вермахта с полевой кухни.

Ну, а что касается тех, кто поставил себя на службу оккупантам, то их ждала страшная участь. Особенно озверели некоторые наши солдаты, когда у одного из добровольцев обнаружили под рукавами гимнастерки множество пар часов. Проверили других прислужников фашистов - нашли не только часы, но и золотые кольца, и серебряные портсигары. Все прекрасно понимали, что за каждой такой вещью скрыта трагедия.

Предатели и мародеры не дожили до суда военного трибунала. В моих глазах на всю жизнь застыла ужасающая картина. Сверху, где расположилось село, было видно, как у самого берега реки лежат застывшие окровавленные голые тела. Мама вышла из  дома, посмотрела в сторону реки и закрыла мне ладонью глаза:
- Не надо тебе, сыночек, это видеть.

Вы, наверное, интересуетесь: а был ли среди них полицай Тихон? Ему повезло, что его поймали не сразу. Потому что получил он только какой-то срок лагерей. Так, во всяком случае, говорили в селе после войны.

...Всей семьей мы прогуливались у реки, в том ее месте, где еще совсем недавно действовала немецкая переправа. Кругом были следы поспешного бегства врага. Я предложил папе еще раз прийти сюда, чтобы порыбачить. Потому что лед на реке здесь отсутствовал. Рыбалка была, по-моему, единственной страстью отца, которой он смог отдаться в полной мере только когда вышел на пенсию. Но он ответил, что нам пора собирать вещи и возвращаться в свой дом в Никополе. Потому что в гостях хорошо...

- Как жаль, - сказал я, - что не стало дяди Марко и даже неизвестно, где его похоронили. Был бы он живой, ты бы ему показал, как надо рыбачить.

Но папа меня разочаровал, сказав:
- Едва ли.
- Конечно, ему Русалка помогала, - оправдывал я папин пессимизм.
- Какая Русалка? Партизаны ловили, а он уносил, сколько мог. Да он и сам рыбак был отменный. И товарищ верный.

От реки по переулку мы шли с папой впереди других членов нашей семьи. Поравнялись с домом старосты. Теперь уже бывшего. Сам он находился во дворе, что-то ремонтировал. Вроде улей, или улик, как говорят на Украине. Поздоровались.

- Заходи, - сказал бывший староста, - выпьем.
- Вы же знаете, что я не пью.
- А мы не просто выпьем, а выпьем со значением. За то, что благополучно дожили до прихода наших, за тех наших товарищей, кому не пришлось дожить до этого светлого дня...

Наверное, нелишним будет сказать о том, что ожидало этого смелого человека в ближайшие светлые, по его определению, дни. Смерш проверял с первых дней освобождения села всех на предмет сотрудничества с фашистами. Исключение не составляли даже бывшие подпольщики. При обыске в доме бывшего старосты обнаружили несколько пар бывшего в употреблении красноармейского обмундирования. Смершевцы не стали слушать объяснений о том, что это обмундирование оставили красноармейцы, которых он переодел в одежду свою и сына, а затем отправил в партизанский отряд. Не помогли никакие свидетельства, никакие петиции и ходоки. И получил он срок - восемь лет лагерей. Знающие люди говорили, что он и так еще хорошо отделался. А судили его вместе с фашистскими пособниками.



Часть третья

1


Наверное, со стороны это было забавное зрелище. По слегка подмороженной узкой дороге вдоль реки двигалась довольно бодрым шагом темно-коричневая с белой отметиной на лбу трофейная корова Зорька. Справа от нее, стараясь попасть в шаг с Зорькой, шел папа. Он держал в руке веревку, другой конец которой был намотан на рога коровы. Зорька тащила за собой двухколесную повозку, в которой находилось самое ценное, что было у папы: мама, трое сыновей, сапожный инструмент и кое-какой скарб. Замыкал кортеж бычок Рыжик.

Река, вдоль которой мы двигались, была скована льдом. Повсюду - следы поспешного бегства оккупантов. Сплошной вереницей стояли автомобили: грузовые, легковые, в большинстве своем обгорелые, подорванные гранатами, простреленные, чтобы не достались Красной Армии. Одни из них «по уши» увязли в грязи, другим, видно, не хватило горючего. Попадались пушки, зенитки, танки, мотоциклы. С белым цветом снега на реке и по всей дороге соперничал желто-оранжевый цвет взрывчатки. Много взрывчатки. И я думал, как несладко придется рыбе. Бери тол, бери гранаты, глуши беззащитную фауну. А тол, что повсеместно рассыпан на льду реки, не ядовит ли? Но этим своим вопросом не решился беспокоить родителей. Понимал: им сейчас не до моих праздных вопросов.

Ехали молча. Леня всю дорогу проспал у мамы на руках. Только несколько раз проснулся, чтобы пососать грудь. Вовка спал урывками. Я обозревал все, что мог видеть. Все бы ничего, если бы не веревка, которой Зорька была впряжена в повозку. Она оказалась гнилой и без конца рвалась. Много раз нам из-за этого приходилось останавливаться. И здесь я в первый и последний раз услышал, как отец выругался.

Вчера мы распрощались с нашими покровскими приятелями, оставили им свой городской адрес. Наша дружба со многими из них будет продолжаться долгие годы.


Пустынна дорога, по которой еще совсем недавно в панике убегали тысячи оккупантов и их прислужников. За все время пути мы встретили всего несколько человек. Только вороны с карканьем перелетали с дерева на дерево. Люди показались только при приближении к Никополю. Безмолвствуют корпуса полуразрушенного гиганта - Южно-Трубного завода - красы и гордости города. Завода, благодаря которому город жил и развивался, давал работу и жилье тысячам людей.

Въехали в соцгород. На площади - груды снарядов. Они не страшны, потому что гильзы лежат отдельно, взрывающаяся часть - отдельно. Рядом - целые кучи белых носков и платочков. Это потом уже в городе будут рассказывать, что ими подневольные рабочие Третьего рейха, рискуя жизнями, начиняли снаряды вместо пороха. Подъезжали машины, и женщины вилами грузили в них этот «порох». Подумалось, что сами вилы весят много, по весу намного больше груза на них.

Послушная Зорька опять повезла нас вдоль реки. Перед самым нашим переулком, поднимавшимся от реки круто вверх, мы решили, что корове будет трудно тащить нас в гору. Поэтому мы с мамой выбрались из нашей повозки и пошли пешком. И тут из своего дома выбежали младая антисемитка Флора. Надо же, узнала меня. Стала прыгать на одной ножке и приговаривать: «Жид, жид, жидуган!». Ну, точно так, как в дни фашистской оккупации. Но сейчас оккупантов не было и в помине, а был праздник на нашей улице. Я вопросительно посмотрел на маму. Она меня всегда учила, что обижать девочек и вообще женщин - это позор для мужчины. Но тут случай особый. И потому мама мне сказала:
- Иди и дай ей, что у меня на сердце.

Я налетел на начинающую юдофобку, чтобы запихать ее поганые слова ей в глотку. Она подняла дикий визг. Тут защищать свое чадо выбежала из дома ее мать. Она меня, в отличие от своей дочери, не узнала и набросилась с кулаками. Но руки ее повисли в воздухе. Потому что она увидела мою маму. Неожиданно, наверное, для нее самой у нее вырвалось:
-  Ты? - и она непроизвольно сделала шаг назад, как бы защищаясь от привидения...


2


Дом наш был довольно ощутимо раскурочен. Во всяком случае, его деревянная начинка была насколько возможно выкорчевана. Прибежали соседки. Кто-то предложил пожить у них, пока мы хоть немного восстановим свой дом. Но тут выяснилось, что свободна квартира в соседнем доме, в которой до войны проживали семьи Беллы и Лейзера. Она почти не пострадала, и пока хозяева не вернутся из эвакуации, можно там пожить. Так и сделали.

Квартира оказалась свободной, так сказать, условно. Дело в том, что перед полднем туда приходил солдат из выздоравливающих. Он готовил обед на несколько офицеров. После того, как, пообедав, офицеры уходили, приходила медсестра. Повар и ее кормил, после чего они удалялись в комнату, заперев за собой дверь. К этому времени я был вполне просвещен в вопросах взаимоотношений мужчины и женщины. А потому, движимый любопытством, заглянул в замочную скважину. А поскольку эта скважина представляла собой сквозную дыру в двери, возникшую после того, как замок выбили столь варварским способом, то мне все, что происходило в комнате, было видно, как на ладони. К моему разочарованию, увидеть то, что я жаждал увидеть, мне не пришлось. Он стоял у стола лицом ко мне, а она что-то ему перебинтовывала пониже живота. Через пару дней я случайно услышал разговор повара с моим отцом. Солдат рассказал, что получил ранение, в результате которого одно яичко ему пришлось удалить. А медсестра приходит делать ему перевязку. И не более того. После ее ухода и повар исчезал до следующего дня.

Пока мама думала, как накормить голодные рты, я вышел во двор. Побродил немного, потом подошел к тому месту, где когда-то был забор, разделявший наш двор и этот, соседский. С нашей стороны стоял сарай, слепленный на скорую руку из плетней и обмазанный глиной. Папа еще до войны разрешил его поставить семье Николаенко, жившим во дворе дяди Лейзера. Если бы дело происходило на несколько десятилетий позже, когда и родители были живы, и я давно уже не был мальчиком, я бы сказал папе и маме, что они могли бы прекрасно работать в составе левого правительства Израиля, раздавая соседям за здорово живешь территорию вместе с недвижимостью.

И тут с изумлением увидел, как в наш двор входят... немцы. Правда, не те уверенные в себе вояки, каких я привык видеть за минувшие годы. Нет, это были какие-то непривычные оккупанты. И форма на них была заношенная, грязная, и вместо пилоток на голове - какое-то тряпье. И шагали они как-то заторможенно. А главное - оружия при них не было. Следом за ними во двор вошел советский солдат. И только теперь до меня дошло, что это - пленные немцы со своим конвоиром. Они подошли к дому, в руках у них были топор и пила.

Почуяв неладное, я спросил у конвоира:
- Вы что собираетесь делать?
- Так ведь холодно, мерзнут фрицы, надо бы им дровишек разжиться.
- Только не здесь. Это наш дом, и мы будем его восстанавливать.

Конвоир негромко сказал что-то пленным немцам, и те послушно развернулись и пошли со двора. Один задержался и жалостливо попросил меня:
- Эссен.

Ну, дела. Сам не знаешь, что мама найдет нам сегодня на обед, а тут оккупант есть просит. Вспомнились мамины слова, которые звучали в ответ на мое ворчание, когда в селе она подавала нищим:
- Не дай Бог просить, дай Бог давать.

И еще я вспомнил, как сам выклянчивал у немцев конфеты. Нашелся же один, дал мне столбик леденцов, похожих на шашки. И я побежал к дому. Крикнул немцу такую знакомую мне фразу:
- Айн момент.

На кухне повар собирался чистить картошку.

- Я возьму одну, - не то попросил я его, не то поставил в известность.

Не добегая до пленного, ожидавшего меня с покорностью собаки, я по дуге бросил ему продолговатую картофелину.

- Данке шен, - пробормотал немец и побрел догонять своих.

Я не думаю, что этот мой альтруистический поступок был только следствием отзывчивости на чужую беду. Тем более по отношению не просто к человеку, а к тому, кто пришел в мою страну как оккупант и насильник. Скорее всего, мною двигало неосознанное желание приобщиться к миру взрослых, показать, что и я уже что-то в нем значу.

В одной из соседских квартир играл патефон. Пение Вадима Козина сопровождалось женским визгом. Разве мог я, пацан, тогда подумать, что Вадим Алексеевич, признанный лучшим исполнителем русского романса в двадцатом веке, будет в течение многих лет моим соседом в Магадане.
«Давай пожмем друг другу руки,
и в дальний путь на долгие года».

Я слышал, что у этих женщин, временно поселившихся в пустовавшей пока еврейской квартире, в гостях находились несколько выздоравливающих офицеров из госпиталя. Из этой квартиры вышел мальчик лет двенадцати. Не обратить внимания на паренька было просто невозможно. На нем была новенькая армейская форма, прекрасно подогнанная по фигуре, на гимнастерке - две медали. Заметив, как я на него уставился, он выпятил грудь и сказал мне со всей возможной небрежностью:
- Ну что, тыловая крыса. Как оно, жизнь на сытых тыловых харчах? Это мы, разведка, все рыщем в тылу врага, чтоб захватить языка. А некоторые очень даже неплохо далеко от фронта устроились.

Я много чего мог сказать ему в ответ. Например, что он не был в подвале, из которого фашисты вывозили людей на расстрел. И что я не боялся помогать партизанам и подпольщикам. И голодать ему в армии не пришлось. Но вовремя понял, что мальчишка красуется передо мной. Да и слова явно чужие повторяет.


3


Но как бы то ни было, я ему позавидовал. Его аккуратно подогнанной военной форме, его медалям, его гарантированной сытости. Но главное тому, что он был своим, равным для воинов-освободителей, более того - одним из них. И решил, что тоже должен стать сыном полка. Буду исполнять воинские приказы, ходить в разведку, чтобы выведать вражеские тайны. И на меня, бравого, юного солдата, с восхищением будут смотреть взрослые и дети. Стал готовиться к побегу на фронт. Несколько прочитанных к этому времени книжек и увиденных фильмов на военные темы позволили мне прийти к выводу, что главная опасность, которая подстерегает воина на фронте, - это нехватка боеприпасов. У героя книги или кинофильма они быстро кончаются, и последнюю пулю он бережет для себя. Поэтому я стал копить огневой запас.

За нашим забором располагался полуразрушенный завод, построенный на отнятой у нас и наших соседей земле за несколько лет до начала войны. В ближайшем к нашему дому цехе, от которого остались только кирпичные стены, оборудовал тайник. Сначала спрятал там австрийский тесак, который привез из Покровского. И почти каждый день мой арсенал пополнялся то несколькими патронами, то гранатой, то ракетой. Этого добра в те времена было предостаточно.

Сама опасность, которая исходила от оружия и боеприпасов, возбуждала наши нервы, волновала кровь. Сколько раз мы развлекались тем, что на пустырях разжигали костры, в которые предварительно бросали патроны. А потом, спрятавшись в безопасном месте, посмеивались, когда накалившиеся патроны взрывались. Особенно было весело, когда испуганно визжали девчонки. Более смелые глушили рыбу в Днепре и Бокае гранатами. Собрав всплывшую брюшком кверху добычу покрупнее, они позволяли другим подбирать мелочь. Никого не удивляло, когда кто-то вытапливал тол из неразорвавшихся авиабомб. Тут же находился кто-нибудь, кто брал немного тола, клал его на что-нибудь твердое, например, на камень и ударял по нему другим камнем, молотком или кувалдой. Кайф был в том, что этот ударный инструмент взлетал вверх после микровзрыва. Сколько же людей, прежде всего подростков и детей, в результате таких безрассудных действий погибло, было искалечено, сколько слез пролили их матери. В какой-то мере не миновала чаша сия и меня.

Я старательно пополнял свой арсенал: разыскивал боеприпасы на пустырях, свалках, выменивал их, выпрашивал. Не всем хватало безрассудной смелости разжечь костер, в который предварительно заложены боеприпасы. И я с готовностью брался за это дело. Надо ли говорить, что когда все разбегались при первых потрескиваниях костра, не меньше половины патронов из него находились уже в моем кармане.

Каждый день радио сообщало все о новых территориях, освобожденных от фашистов. Война перебралась уже за пределы нашей страны. С одной стороны, это меня, конечно, не могло не радовать. Но с другой - пугало: так, чего доброго, и без меня войну закончат. Но пришлось мне стать не участником войны, а в какой-то мере ее жертвой. И все - по собственной глупости.

Приятель Виталька Кандалинский, единственный человек, посвященный в мою тайну и помогавший мне пополнять мой тайный арсенал, принес мне два полных кармана патронов для автомата.

Накануне мне приснился сон. Нас две длинные шеренги - лицом к лицу, мы кандидаты в сыны полка. Нас много, а примут, говорят, одного. Вдруг у моего уха прогремел выстрел. Я знаю, что это батько Махно меня испытывает. Я спокойно разворачиваюсь в его сторону. Нет, я не собираюсь дать ему в ухо. Во-первых, бить человека без достаточной к тому причины я не могу. Во-вторых, ответ может быть безболезненным для моего визави, но более эффективным. Поэтому я вежливо говорю батьке Махно:
- Простите, вы, кажется, что-то сказали?

Мы с ним весело смеемся, после чего он говорит:
- Мы тебя давно ждали в славные ряды моей банды. Будешь моим личным ординарцем. Но только не ешь мое сало. А все остальные могут быть свободны.

Не знаю, может, под влиянием этого сна, или просто по глупости я сделал то, что сделал.

У входа в дом лежало несколько досок. Их, наверное, принес папа для ремонта нашего дома. Доски уже где-то были в употреблении, потому что их отодрали прямо с гвоздями. Гвозди были новые, не успевшие заржаветь. Я взял патрон в правую руку, поставил его капсюлем на гвоздь и... изо всех сил стукнул молотком в левой руке по тупорылой пуле. Самое интересное в том, что ничего не произошло. Сперва подумал, что патрон этот изготовили те же смелые рабы-рабочие на заводах Германии, которые начиняли снаряды носками и платочками из искусственного шелка вместо пороха. Но оказалось, что выстрел и не мог произойти. По той простой причине, что перед ударом я нечаянно сместил немного патрон, и капсюль не оказался на гвозде. Зато со второго раза получилось. Прозвучал пронзительный выстрел, в ушах у меня оглушающе загудело, и я увидел, что из правой руки в нескольких местах льется кровь. Подушечки пальцев были разорваны, а на большом пальце, ближе к нижней фаланге, была ранка. На звук выстрела из соседней квартиры выбежали, опираясь на костыли, несколько офицеров.

- Где стреляют? - кричали они.

Следом за ними во двор вышли перепуганные женщины. Эти робко поинтересовались, не немцы ли вернулись? Глупых женщин подняли на смех: немцев вон куда уже отогнали. Офицеры были ранены на подступах к Никополю, а сейчас находились среди выздоравливающих в местном госпитале. Заводилой среди них был Гриша Г. Будучи уроженцем этого славного города и одним из его довоенных жителей, он считал своим долгом сделать досуг своих идущих на поправку боевых товарищей веселым и разнообразным.

Несколько дней назад он пришел в эту квартиру, надеясь увидеть ее довоенных хозяев. Но те еще не вернулись из эвакуации. Вот так он познакомился с жившими здесь женщинами. А затем привел к ним свою компанию.

К своим двадцати двум годам Гриша успел немало: отсидел два года за хулиганство, женился, стал отцом двух детей. Хорошо воевал, о чем говорили его ордена, медали и капитанские погоны. А ранен он был на подступах к родному городу, когда вел бойцов своего батальона на освобождение своей малой родины.

Едва оказавшись в госпитале, он попросил, чтобы кто-нибудь сходил к его жене и сообщил ей о нем. Она - русская, осталась в оккупации с их двумя маленькими детьми. Живы ли? Посыльные сообщили, что с его семьей все в порядке. Но жена к нему все почему-то не приходила.

Как только чуть оклемался - костыли под мышки, и домой, к красавице-жене, ведь так соскучился по ней, по своим двум детям. А жена что-то вроде и не рада этой столь долгожданной встрече. И он увидел, чем же так была смущена его жена. Детей было трое. Рыдая, она рассказала, что произошло. Немцы прислали двух полицаев, чтобы они забрали его детей. Кто-то из соседей донес, что они - дети еврея. Рыдавшей, бившейся в истерике Гришиной жене один из этих полицаев предложил спасти ее детей, выйдя за него замуж. Вот такая дилемма: или погибнут дети, а муж, возможно, вернется с войны, или сохранить жизнь детям, но расстаться с их отцом, горячо любимым человеком. И она сделала выбор. Полицай заявил своему начальству, что эти дети - его. Он даже не убегал из города перед вступлением в него наших войск, как это сделали другие полицаи.

Гриша впал в неистовство. Как она могла так поступить, как могла предать их любовь?! При встрече с ним его многочисленные знакомые - евреи и неевреи - или старательно избегали разговора о его семейной драме, или говорили, что у его жены не было другого выхода. В конце концов, он смирился с тем, что случилось.

Он был первым из тех раненых, кто выбежал во двор на звук выстрела. И первым бросившимся мне на помощь. Он подхватил меня и, прыгая на костылях, потащил в свой госпиталь. Госпиталь располагался на углу Пролетарской и Карла Либкнехта. В нем до войны был городской музей. А до революции дом принадлежал очень интересному человеку, помещику. Так, во всяком случае, вам расскажут сегодня в этом краеведческом музее. Когда мы вошли в огромный зал на первом этаже, какого-то изможденного голого человека готовили к операции. Его колотило и он издавал нечленораздельные звуки. Рядом с ним стояла женщина-хирург с маской на лице. В зале было несколько медсестер. Увидев Гришу, они расцвели улыбками. Гриша назвал одну из них по имени, попросил заняться мною, его племянником. Родственником мне он не был, а вот его родители, да и он сам были много лет нашими хорошими знакомыми.

Медсестра тут же сделала мне перевязку, после чего Гриша повел меня на второй этаж, уложил на пустую койку. Надо мной висела шинель с капитанскими погонами. Я не скоро сообразил, что и кровать эта, и шинель - Гришины. Ведь он же еще из госпиталя не выписался. В комнате лежали еще двое раненых, мне они ничего не сказали. Я лежал под простыней и легким одеялом, укрытый с головой.

- Товарищ капитан, - раздался над моей головой девичий голос, - кушать будете?

Я высунул нос наружу. Рядом стояла худенькая санитарка. В руках она держала поднос, на котором стояла миска коричневыми гречневыми оладьями. Мои соседи по палате уже получили свои порции.

- А ты что здесь делаешь? - удивилась санитарка.
- Я раненый, - ответил я, стараясь, чтобы это прозвучало солидно. Ведь раненый - это не какой-то больной свинкой. Заболеть может любой мальчишка, а вот сказать, что он был ранен и лежал в военном госпитале - это дано не каждому.

Потом врач делал обход. Когда он спросил меня, где гвардии капитан Г. и как я здесь оказался, я рассказал ему, что со мной произошло, и какую роль в этом сыграл Гриша. Из моих слов можно было сделать вывод, что Гриша заслужил еще одну медаль. Под вечер возле входа в палату, а она не имела двери, какая-то женщина, возможно, та же санитарка, сказала:
- Проходите, здесь он.

Хоть я никого не видел, но каким-то чутьем понял, что это пришел мой отец. В размышлении о возможной порке после возвращения домой я решил разжалобить отца, для чего стал стонать, хотя боль была терпимой. Осторожно выглянул из-под одеяла. Смотрю, а у папы бегут слезы. Никогда - ни до, ни после этого случая я не видел его плачущим. А еще через час мне сказали, что я могу идти домой. На первом этаже госпиталя двое санитаров занимались все тем же раненым. Но только он уже не был в категории раненых: его накрыли простыней с головой... Через несколько дней я случайно встретил в городе дядю Гришу.

Рассказал, что хотел бы стать еще одним сыном их полка, что приду в армию не с пустыми руками, что умею ходить бесшумно и что у меня прекрасный слух, я не подведу товарищей. Дядя Гриша сначала попытался все обратить в шутку. Он сказал, что разведчик должен только иметь хороший слух, но и шевелить ушами. Я не заметил, что он не шутит, поэтому сказал обрадовано: «Пожалуйста» - и стал шевелить ушами. У меня это здорово получается, это признают все наши пацаны. Видя, что шутка не удалась, дядя Гриша сказал, что если уж так я хочу стать военным, то должен сначала много учиться.

После этого разговора я стал испытывать какое-то внутреннее раздвоение. С одной стороны, заманчивой представлялась жизнь сына полка, для чего нужно сбежать из дома и пристать к какой-нибудь воинской части. С другой - мне все больше хотелось учиться в школе. Терзаясь противоречиями, угрызениями совести, я пытался обмануть самого себя. Одно мое «я» говорило другому: «Я, конечно, сбежал бы на фронт, но как же без меня останется маленький Леня?».

Через два дня один из Гришиных приятелей снова пришел в наш двор к своим знакомым женщинам. Увидев меня, он попросил показать, как это я оказался самострелом. Он и так и этак разглядывал позу, в которой я находился в момент того злосчастного выстрела, потом сказал:
- Тебе повезло, что ты левша. Иначе пуля попала бы тебе в голову.


И ушел, оставив меня в недоумении. Какая в данном случае разница: праворукий я или левша? В момент выстрела соотношение пуля-голова, по-моему, оставалось бы неизменным. А вот перед отцом теперь можно поставить вопрос: зачем он пытается отучить меня от моей «левизны»?


Вы спрашиваете, что же сталось с моим тайным арсеналом? О, это был хороший фейерверк, устроенный подальше от нашего дома по соображениям личной безопасности. Нужно было обеспечить себе алиби. Место для фейерверка я выбрал возле неработающей заводской вагранки. От близких взрывов и пальбы попрятались не только люди, но и собаки. И те, и другие еще не успели забыть, что означают эти звуки войны.


4


Из эвакуации возвратились племянники дяди Лейзера. Поскольку их дом был разрушен, они пришли в дом дяди, где уже жили мы. Собственно квартира эта была коммунальная. Из крохотного коридора был вход в комнату, которую до войны занимала Белла с мужем. Дальше был вход в общую кухни и из нее - в комнату Лейзера и его жены. Комнату Беллы мы не занимали, потому что она была холодная, а топить было нечем. Поэтому племянники Лейзера поселились на кухне, спали на одной кровати. А нашей семье, где было двое взрослых и трое детей, пришлось потесниться и жить в комнате Лейзера, обогреваемой с кухни.

Одному племяннику Лейзера, его звали, кажется, Лева, было лет шестнадцать. Старшему, Борису, лет на пять больше. Был он очень близоруким, и поэтому его не призывали в армию. Им понравилось развлекаться, как это делал я. Пока чугунная плита печи еще не накалилась, насыпать на нее порох и ждать, пока он вспыхнет. Сперва они пользовались моими запасами пороха, но, как известно, на халяву и уксус сладкий. Они сжигали его быстрее, чем я его добывал. Я намекнул им, что пора самим ловить мышей. Дружба дружбой, а порох врозь. И они перешли на самообеспечение, тем более с этим добром в те дни не было напряженки.

Однажды Борис насыпал горсть кристаллического пороха на плиту. Показалось мало. Добавил трубчатого, артиллерийского. Не вспыхивает: плита еще не нагрелась. Из-за своей близорукости он наклонился к самой плите, стал помешивать этот порох, будто это каша из перлового концентрата, которую он собирался варить на завтрак. Что он там хотел рассмотреть, не знаю, но лицо опалило. Сгорели его красивые, черные, как смоль, девичьи брови. К счастью, он был очкариком, а то неприятности на этом не закончились бы.

Оказав ему помощь, мама ушла по делам, а мне поручила к ее приходу приготовить чай. Легко сказать, а как сделать? Заварки у нас было много, ее нам оставил, уходя насовсем, военный повар. Полную кастрюлю на три литра. А сколько надо насыпать в кипящую на плите кастрюлю, служившую вместо чайника? Я ведь никогда еще чай не заваривал. В оккупации мы забыли, что это такое. Да и не в обычае украинских селян этот восточный напиток. Там в чести узвар - компот из сухофруктов.

Спросил у братьев, племянников дяди Лейзера. Они лежали здесь же, на кухне, на своей кровати, читали книги. Младший при моем вопросе оживился, на миг оторвался от чтения и сказал, что чем больше, тем лучше. Старший принял от него эстафету и рассказал бородатый анекдот: «Евреи, не жалейте заварки». Но я этот анекдот слышал впервые, поэтому воспользовался советом умирающего старого еврея буквально. Трижды набирал, сколько вмещалось в обе ладони чая, для верности добавил еще пригоршню. Вкус этого чая оценили по достоинству только шутники - Лейзеровы племянники. Только и могли целыми днями валяться в постели, книжки почитывать. Дров пойти поискать, чтоб самим было теплее, - и то лень. Да что там говорить. По-моему, они и не умывались по утрам. Но вы бы на них посмотрели, когда через несколько месяцев приехал их старенький дедушка, как две капли воды похожий на старого еврейское портного в одном довоенном фильме. Под его руководством они взялись за восстановление своего дома, от которого в войну мало что осталось. Я побывал на этой стройке. Больше всего меня поразило не то, что вчерашние лентяи ворочали тяжеленные бревна, добытые по соседству в таких же раскуроченных домах, а то, как они это делали: с улыбкой во все лицо, с веселым оскалом, с шутками-прибаутками.

А мы тоже целыми днями были заняты на ремонте своего дома. Я, как мог, помогал родителям, без конца повторяя: «Это мой труд вливается в труд моей республики». Вспомнил я эту поэтическую строку потому, что по радио наряду с фронтовыми сводками все больше говорилось о высоких темпах восстановительных работ на временно оккупированных советских территориях. Между тем поддерживать высокий темп восстановительных работ в своем доме мы не могли и не только потому, что строителей было раз-два и обчелся. Главная проблема - нехватка любых строительных материалов. Решили жить в одной комнате, на скорейшее восстановление которой направить все силы, остальные будем ремонтировать потом, как получится.

Было очень трудно с едой. Мама уже не раз совершала походы в Покровское. Она уходила туда, взяв с собой из вещей, которые хранились у наших соседей в оккупацию, когда мы вынуждены были спасаться бегством. Беда в том, что Зорьки к этому времени у нас не стало. С голодухи она съела что-то не то, и по совету приглашенного ветеринара пришлось ее прирезать. Сколько слез было! Мяса, худосочная, окончательно отощавшая «на городских хлебах» буренка оставила нам немного. Но все же мама обошла соседей и угостила их свежатиной. А бычка Рыжика еще раньше мы продали - нечем было кормить.

Однажды я проснулся (а спал я в детской колыбели, скорчившись, другой кровати не было) и, как ни открывал глаза, ничего не видел. Закричал испуганно:
- Мама!

Пришла врач, осмотрела меня и сказала, что это куриная слепота. Многие дети ею сейчас болеют. Посоветовала кормить меня такими продуктами, при упоминании которых слюнки так и текут, и о которых можно было только мечтать. Сама врач была не сказать, чтоб сытого вида, не случайно давая советы по питанию, отводила глаза.

В теплый весенний день мы с мамой копали огород в своем дворе. За те несколько лет, что мы скрывались от расстрела, пострадал не только наш дом. Отсутствие хозяев не лучшим образом отразилось на участке земли. У мамы всегда весь двор был «вылизан»: ни одной соринки. А за то продолжительное время, что земля не ощущала ее заботливые руки, все заросло бурьяном и разными другими сорными травами.

Я копал по принуждению, а мама работала, как может работать только человек, истосковавшийся по любимому делу. Мимо нашего дома по переулку к реке мчалась шумная ватага соседских мальчишек. Их возглавлял, конечно же, Сашка - очень высокий черноволосый парень лет шестнадцати. Он жил с матерью в соседнем переулке. Все пацаны к нему тянулись, потому что он был заступник каждому и неистощим на организацию каких-нибудь развлечений. Пацаны хором закричали мне, чтобы я шел с ними глушить рыбу.

- У нас противотанковая граната есть.

А Сашка для большей убедительности потряс над головой этой гранатой. Я бросил лопату и рванул к компании, но окрик мамы меня остановил. Минут через десять на Бокае протяжно ухнул взрыв, по переулку бежали в обратном направлении те же мальчишки и орали:
- Сашку убило.

Убить не убило, а вот руку почти до плеча оторвало и выбило глаз. Вместе с ним пострадали еще несколько пацанов.


5


Говорят, что умные учатся на чужих ошибках. Но это не про меня сказано. Увы, я принадлежал к тем, и таких, по некоторым оценкам, большинство, кто предпочитает учиться методом проб и ошибок. Очевидно, этим я руководствовался, когда нашел однажды очередную гранату-лимонку. Не знаю, почему не другие подобные ей «игрушки», а именно эту мне захотелось взорвать, поступить с ней так, как это делают наши солдаты на фронте. Уже моя рука левши была занесена над головой, чтобы швырнуть ее в котлован на территории завода, когда я понял, что бросить так далеко мне не хватит сил. Единственное, что мне остается, - это соседский сортир. Тот самый, которым пользовалась наша семья, когда мы жили в том дворе, восстанавливая свой дом.

До чего же странные эти евреи. Во всем, даже таком, что вспоминать не хочется, они ищут и находят смешное.

Много лет спустя после того, как я покинул отчий дом, я впервые возвратился в него. По этому поводу собралось множество народа. И, конечно, среди них - почти все заметно постаревшие соседки. Естественно, после второй-третьей рюмки пошли воспоминания. Как же без них. Вспомнили женщины и этот злосчастный взрыв. Их послушать, так это была не просто противопехотная граната, а чуть ли не атомная бомба. И сортир до неприличия наклонило почище Пизанской башни, и заходить в него женщины боялись: а вдруг там еще что-нибудь взорвется? Да и куда заходить? Двери-то нет. Ее вырвало взрывом. А кто будет ремонтировать?

- Ты, - говорили мои славные соседки, - был тогда способен только разрушать, а не создавать. Твоя мама лежала с диким приступом малярии. Ваш папа был где-то в командировке. Из-за затянувшегося ремонта этого столь важного в жизни человека объекта мы все во дворе испытывали большое неудобство. Мы просто бойкотировали объект, не за этим столом будь названный. Первой бойкот прервала бабушка Ривка, которая уселась на соответствующее место на виду у всего двора. Ай, Фира, я и говорю, что все стыдливо попрятались, пока бабушка Ривка, пусть Бог будет к ней милостив, не закончит свое дело. А потом мы с тобой сделали ширму вместо дверей.
- Кстати, ты помнишь бабушку Ривку? - спросили меня соседки.

А почему бы мне не помнить бабушку Ривку, которая могла говорить только на идиш? Но я так и не знаю, чья это была бабушка.
- А, тетя Клара, понял. Это вы ее привезли из эвакуации. Совсем чужую старую женщину. И одинокую во всем свете. Все у нее погибли: двое сыновей на фронте, дочь надорвалась на тяжелой работе в Чимкенте, а остальную родню расстреляли фашисты.
- А помнишь, - не без ехидства интересовались соседки,- твой папа вернулся из командировки, тебя выпорол и произвел ремонт?

Нет уж, все было несколько иначе. Во-первых, отец меня не выпорол сразу, как вы говорите. Он со мной посоветовался: с чего начать? Да, вот так четко, по-ленински. Сначала он меня угостит ремнем, а потом приступит к ремонту сортира или наоборот? Я выбрал «наоборот». И не ошибся. Меня он после этого пальцем не тронул. Только провел короткую беседу в том духе что «тебе жить». Как когда-то разрешил мне курить:
- Кури, кури, лет на десять раньше помрешь.

Тут в разговор вступила моя дальняя родственница тетя Мина, или Нина, как ее чаще называли даже те, кто знал ее правильное имя.

- Это не тогда у тебя милиция искала оружие?

Ну нет, милиция приходила позже, в сорок шестом, когда я давно провел всеобщее и полное разоружение. Что можно было взорвать - взорвал. Короткий кавалерийский карабин утопил посреди Бокая. Из всего своего арсенала оставил для использования в мирных целях австрийский тесак. Он был то хлеборезом, то стамеской.

А что касается пистолета, то нам, трем своим племянникам, дядя Фима его подарил. Он всю жизнь проработал в Ижевске, на знаменитом заводе, выпускающем разнообразное оружие. Отец ездил тогда в Ижевск за припасом. Нет, не боеприпасы его там интересовали, а самый обычный припас для сапожника. Прежде всего -  кожа. А то клиентов у мастерской много, а припаса нет. Даже самых обычных гвоздиков. Из подаренного дядей пистолета можно было стрелять стальными закаленными пулями, с острым наконечником и кисточкой на конце, а можно и простыми свинцовыми пульками, как это делается в обычном тире.

В тот предутренний час я проснулся от голоса отца, возвратившегося из командировки. Никогда еще не видел его в таком возбужденном состоянии.

- Леня, - шумел соскучившийся по дому папа, - посмотри, что я тебе привез.

И для большей убедительности выстрелил в потолок. Я все это зафиксировал одним прищуренным глазом. А когда встал, все еще спали. Пистолет лежал на столе. Рядом - коробочка с остроконечными пулями. Зарядил. Во что бы выстрелить? По двору бегала одна из наших куриц. Но стрелять ее я не стал. Представил реакцию мамы. А тут мимо дома ребята идут на реку купаться, меня зовут. Я оставил заряженный пистолет там же, где взял. А когда вернулся с реки, как раз к завтраку, то ни еды, ни родителей с Леней дома не было. Вовка сказал, что отец подстрелил Леньку. Усадил его на свое место за обеденным столом и стал показывать, как из него целиться...

Отец всю жизнь казнил себя за этот легкомысленный поступок. Тогда, сразу, признаться я побоялся, а потом решил, что незачем ворошить прошлое. Тем более что все закончилось благополучно. Врач сказал, что если бы на два миллиметра пуля вошла выше - был бы ребенок без глаза.

А милиция приходила к нам не сразу после этого. Случилось это после того, как я сдал свой пневматический пистолет Кольке Гулливеру на условиях аренды с предоплатой на фантастических условиях: пятьдесят рублей в день. Откуда, вы спрашиваете, такие бешеные деньги у мальчишки, хоть и носит он столь громкую литературную фамилию? Вы, уважаемые, видно, забыли, что его отец был единственным своего рода специалистом в городе, и высшее начальство, можно прямо сказать, повесило на него всех городских собак. Потому и зарабатывал он прилично. А как там Колька подбирался к его кровным, меня не волновало.

С меня достаточно было того, что Гулливер-старший, или как его называли на украинский манер, Гулливера меня люто ненавидел. Началось с того, что я как-то летом забрел в дальний край побережья нашего Бокая. И увидел, как какой-то мальчишка избивает малыша. Если б они были ровесниками, наверное, прошел мимо. Известно: двое дерутся, третий стоит в стороне. А тут силы явно разные. И потому я заступился за малыша. Теперь уже ревел насильник. Кто-то из видевших все это мальчишек закричал мне: «Тикай!». И я увидел, что ко мне мчится на всех парах какой-то явно перевозбужденный мужик. Надо понимать - отец этого драчливого недоумка. Я бежать. Благо, что у нас в школе почти все уроки физкультуры сводились к бегу на один километр. Но на этот раз мне пришлось бежать дистанцию втрое длиннее. Я даже не ожидал, что мужик окажется таким настырным. Правда, приблизившись к нашему переулку, я оглянулся и понял, что трехкилометровый кросс я выиграл: мужик явно выдохся. Поэтому я спокойно поднимался по своему переулку. Навстречу мне попалась гурьба пацанов: братья Голубы спешили к реке. Я оценил взглядом их количество и пришел к выводу, что размножение голубов продолжается. Теперь, когда они, как и мы, возвратились в свой дом и, как ни в чем небывало, стали нашими прежними соседями, между нами не возникало никаких конфликтов. Более того, я считал их едва ли не родственниками.

У своего дома стоял Гулливер. Поравнявшись с ним, я сказал: «Здрасте». Не хватало еще, чтобы он снова к нам пришел с жалобой на то, что я с ним не здороваюсь. И как иезуитски пожаловался! Он сказал, а фактически дал рекомендацию моему отцу:
- Я, - говорит, - со своего Кольки шкуру сниму, если кто скажет мне, что он старших не приветствует.

А я органически не мог приветствовать этого шкуродера. Ну так вот. Мой преследователь кричит Гулливеру:
- Держи его!

Меня, значит. Я оказался в ловушке. Путь наверх перекрыл Гулливер, снизу - жаждущий мести папаша того придурка. Объективно их желания совпадают. Бежать - ни влево, ни вправо: сплошные заборы. Круг замкнулся. Гулливер охотно вызвался доставить меня домой. Пообещал своему единомышленнику:
- Будь спок. Он свое получит.

Признаться, до самого своего дома я надеялся, что Гулливер меня отпустит и на том дело закончится. Как-никак, довольно близкие соседи. А что в народе по этому поводу говорят? «Близкий сосед дороже дальнего родственника», или «Не выбирай дом, выбирай соседа». Но это не про Гулливера сказано.

Ну, разве можно простить такое нарушение конвенции о принципах межсоседских отношений? Уже назавтра мы с ним повстречались. Правда, не на узкой дорожке, как говорят в таких случаях, а на дороге, точнее, на нашей улице Дидыка. Он в тот день был весьма доволен своими успехами. Еще бы, наловил полную будку, стоявшую в телеге, собак разной масти и размеров. Работа у него была такая, сдельная. Платили с поголовья. Ему бы ехать, сдавать свою добычу, а тут под самой мордой лошади перебегала дорогу черная жучка. Сердце собаколова не выдержало. Он спрыгнул с телеги. И пока бесновались плененные и заточенные в тесную клетку собачки, а лошадь привычно отмахивалась от мух, он ловил чернявую бездомную жучку. Не теряя время, я подбежал к клетке, открыл запор. Собаки с радостным визгом посыпались на землю.

После этого случая у ребят с нашей улицы стало хорошим тоном ходить по пятам за несчастным собаколовом и при первой возможности выпускать на волю преданнейших друзей человека.

Вот такие отношения у меня сложились с Гулливером. Надо полагать, что и Гулливериха не считала меня другом семьи. Во всяком случае, обнаружив у своего Кольки мой пневматический пистолет и узнав, кому он принадлежит, она прямым ходом направилась в милицию. Пока ходила, ее Колька успел в одностороннем порядке денонсировать наш с ним договор, вследствие чего возвратил оружие мне. Не обнаружив его у Гулливеров, милиционеры по наводке Гулливерихи пришли к нам, мама показала им подарок дяди Фимы. Невероятно, но стражи правопорядка только посмеялись над нашей соседкой:
- Да какое же это оружие, гражданка? Из него только в тире стрелять.

Как же мне повезло! И пистолет остался дома, и Колькины родители не узнали о нашем с ним договоре, не потребовали признать его не имеющим юридической силы и возврата ранее полученной мною суммы.

Гулливер-младший не был единственным пользователем моего оружия. Были и другие, правда, они не могли платить за удовольствие пострелять такие деньги, как Колька. Я не был жадиной, входил в трудное материальное положение юных любителей стрельбы. А потому взять для прочтения интересную книгу или откусить от яблока считал достаточной платой за выстрел. Но мои родители не могли допустить, чтобы опасная игрушка и дальше оставалась в доме. И их можно было понять. Поэтому они куда-то подевали мой ставший знаменитым пистолет.

Но даже кратковременное обладание им показало мне, сколь выгодным может быть оружейный бизнес. Без всякого маркетинга ясно, какую игрушку хочет иметь в первую очередь настоящий пацан. И потому, когда Вовка сказал мне, что его тезка Соловьев из нашего переулка нашел на базаре сто рублей и хочет купить лук и стрелы, я передал ему приглашение посетить наш дом как можно быстрее. Приглашение было с благодарностью принято. За его сто рублей я выполнил заказ. Взял палку, согнул ее, соединил концы резинкой из трусов - вот тебе, Соловей, и лук. На чердаке нашего дома надергал несколько сухих стеблей камыша - им был утеплен потолок в доме. Обрезал стебли до нужных размеров. Из железной банки нарезал куски, закрутил их, как кульки, и насадил на камышины. Потом, когда оружие Соловья увидели мальчишки - такая же малышня и поменьше, - им тоже захотелось его иметь. Правда, почти сразу стали раздаваться скептические голоса в отношении его качества. «Ноблес оближ» (положение обязывает). Мой дядя Фима изготавливает на своем предприятии в Ижевске лучшее в мире боевое, охотничье и спортивное оружие. Поэтому я просто обязан поддержать семейную марку. Учтя это, а также запросы рынка, я заметно улучшил характеристику своей небезопасной продукции. Появились конкуренты. Их продукция нередко была лучше моей.

Но длительной, серьезной борьбы за рынок сбыта не получилось. После жалоб родителей моих юных заказчиков моим папе и маме на то, что их дети могут остаться без глаза, как это чуть не произошло с нашим Леней, мне пришлось свернуть производство доходной продукции. А жаль. Мне это дело понравилось.

А вскоре пропал наш маленький брат Леня. С утра был во дворе, ходил, размахивая прутом, как саблей. Мы и на чердак лазили, и на речку бегали, и опросили соседей - нет Лени. И тут Вова отвязал цепь, которой Орлик был привязан к своей будке, и потащил собаку на улицу. Он сказал:
- Орлик, ищи Леню.

Но пес отказался идти со двора. Он развернулся обратно во двор и потащил Вовку за собой. Я решил, что никакой Орлик не пограничник, он если что и знал когда-то, то из-за трудной, поистине собачьей жизни все забыл. Между тем бывший пограничник тащил за собой Вовку с явным удовольствием. Они забрались на заводской пустырь, поросший бурьяном, крапивой и коноплей. Шумно хлопая крыльями, оттуда выпорхнули соседские куры. В тени высоких сорняков сладко спал Леня.

Рядом валялась яичная скорлупа. В желтке была перепачкана физиономия нашего братца. Как потом оказалось, он давно уже обнаружил это несушкино гнездо. И потихоньку ходил сюда. Но на этот раз из-за жары его сморил сон.

Пришел долгожданный день Победы. В самом деле, «Как он был от нас далек», и далеко не все в него верили. Повсюду на улицах - масса народа. Незнакомые люди обнимаются, плачут и смеются одновременно. Военных подбрасывают в воздух и приглашают в гости. Уже не раз и не два любимый диктор советского народа и личный враг покончившего с собой фюрера Юрий Левитан сообщает о полной и безоговорочной капитуляции фашистской Германии, но каждое повторное сообщение люди встречают ревом восторга. Никто в тот праздничный день, конечно, не работал. И только мама с утра никуда не выходила из дома. Она занималась побелкой квартиры.

- Еля, вей из мир, что ты делаешь? Разве можно сегодня работать? Ты что, не слышала, что Германия капитулировала? - спросила забежавшая к нам недавно возвратившаяся из эвакуации соседка.
- Конечно, слышала. Но я получила письмо от Беллы. Она на днях приезжает. Хочу сдать ей квартиру чистой, а в ней побелки не было еще с довоенного времени.

Вечером в городском парке был артиллерийский салют. Я подобрался к пушкам - ближе некуда. Два дня потом ходил оглохшим.


6


Вскоре из эвакуации приехала Белла. Она овдовела: муж погиб на фронте. Детей у них не было. Вместе с ней приехала ее племянница с мужем. Картежные шулера втянули его в игру, и он проиграл им намного больше, чем мог отдать. Надо ли говорить, что когда лох вернулся утром домой и сообщил, что с ним приключилось, двор наполнился причитаниями его жены и тети Беллы. Отец проснулся и спросил маму, что это за вопли. Мама ему сказала, что случилось.

- Крикни Белле, пусть пришлет этого шлимазла.

Через минуту прибежал шлимазл. На нем лица не было.

- С кем ты играл, ты хоть знаешь? - спросил отец.

Жертва шулеров назвала имена своих обидчиков.

- Нашел, с кем играть, - хмыкнул папа и повернулся к маме:
- Дай все деньги, что есть в доме.

Мама запричитала:
- Ты же мне обещал, помнишь?..

Утром я проснулся, когда отец вошел в дом. Он притащил полную наволочку денег! Глянув на невыспавшееся, опухшее от слез лицо мамы, сказал:
- Только один раз.

Опять позвали шлимазла.
- Бери, - сказал ему отец, - сколько ты должен. - Но учти, что второго раза не будет.

За шестнадцать тысяч рублей мы купили корову. И еще остались деньги. Они лежали у меня под матрасом. Каждое утро, перед тем, как отправиться в школу, я, чтобы никто не видел, приподнимал край матраса и брал одну красненькую бумажку с портретом вождя мирового пролетариата. Тридцать рублей! Это означало, что вместе с моим соседом и одноклассником мы сегодня придем в школу поздно или совсем не придем. Если кто из читателей - людей моего поколения помнит, какое вкусное мороженое продавали на круглых вафельках после войны, он меня поймет. Так продолжалось до тех пор, пока учительница не встревожилась нашим хроническим недопосещением уроков. Нашлись завистники, которые донесли ей, в чем дело. Дошло того, что она пошла к нам домой. По дороге у сквера ей удалось прихватить нас на горячем, а точнее - на мороженом. Мы, в какой уже раз, стали в очередь к мороженщице - крупной, тепло укутанной тетке и беззаботно смеялись.

Кстати сказать, корову мы купили очень хорошую. Она давала молока не меньше, чем ее предшественница Зорька. Но и ей была не судьба долго нас радовать хорошими удоями. Спустя какое-то время отец сильно заболел. Врачи настоятельно рекомендовали ему сменить сидячую работу на работу, требующую движений. Кто-то из знакомых помог устроиться кладовщиком в какое-то буфетное железнодорожное хозяйство. А это для него было делом, конечно же, незнакомым. При приеме-сдаче товара он принял большое количество пришедшей в негодность из-за ненадлежащего хранения продукции, главным образом папирос и шоколада. При первой же ревизии на него повесили возмещение ущерба. Хорошо еще, что дело не передали в суд. Денег за проданную корову расплатиться не хватило. Пришлось продавать домашние вещи и занимать в долг. А папе махнуть рукой на рекомендации врачей и возвращаться в свою обувную мастерскую.

Конечно, меня радовало, что папа принес тогда домой столько денег. Но мне было любопытно знать подробности этого чрезвычайного случая. Поскольку родителям было неприятно говорить на эту тему, я обратился за разъяснениями к одноногому дяде Зяме, папиному другу детства и коллеге-сапожнику из той же мастерской, где работал папа. Дядя Зяма долго пожимал плечами, пыхтел, с трудом подбирая слова, и предложил мне послушать, при каких обстоятельствах он потерял ногу. Хотя эту историю я уже слышал, мне не хотелось расстраивать своим отказом знатного фронтовика. Он всегда приходил к нам по праздникам - советским и еврейским, опираясь на костыли и бренча надраенными медалями, и приносил нам, детям, какие-нибудь подарки. Кроме того, согласившись послушать уже слышанное, я надеялся тем самым еще больше расположить к себе папиного друга детства. И дядя Зяма поведал свою невеселую историю.

Их батальон получил приказ взять к двенадцати ноль-ноль какую-то высоту. Зачем она была нужна, как могла улучшить стратегическое положение советских войск, Бог ведает. Под ураганным огнем немцев батальон был вынужден залечь на открытом месте. Видя, что атака срывается, командир полка приказал телефонисту позвонить артиллеристам, чтобы те обработали немецкие укрепления на высоте. А телефонист тут же забыл об этом. Он сделал это только после того, как командир полка снова приказал позвонить артиллеристам, узнать, почему не открывают огонь. А тем временем командир их батальона лежал под шквальным обстрелом закрепившихся на хорошо оборудованных позициях немцев и думал, что ждет его за невыполнение приказа. Это было страшнее немецких пулеметов. До двенадцати времени оставалось совсем немного. Поднявшись во весь рост, он крикнул:
- Батальон, за мной!

И взял высоту. А тут и боги войны открыли плотный артобстрел высоты. По своим. От батальона мало что осталось. Вот так дядя Зяма лишился ноги в бою с немецко-фашистскими захватчиками. Надо полагать, что тогда же по инстанциям ушло донесение об успешном штурме безымянной высоты советскими воинами под командованием полковника... генерала... И получали отцы-командиры за напрасно пролитую солдатскую кровь новые звания, должности, ордена.

И все же я узнал, почему папа обыграл матерых шулеров. Много лет спустя он мне сам рассказал об этом.

Его детство и юность пришлись на годы Первой мировой войны, революции, гражданской войны, невиданный бандитизм, всеобщую разруху и НЭП. Волны этого бурного времени поглотили четырех братьев отца, самого младшего в семье, чтобы выбросить на поверхность только одного - дядю Ивана. И беспризорничал папа (имея свои дома), и работал целыми днями помощником весовщика на рынке. При воспоминании об этой работе отец ухмылялся:
- Весовщик использовал карманы моих брюк как кассу, куда он складывал деньги. Но эти карманы всегда были с хорошими дырками. А штаны у меня были - шаровары.

Там же, на рынке, картежники вовлекли его в свою азартную игру. Он оказался на редкость способным учеником, скоро его старшие коллеги вынуждены были это признать. К счастью, он никогда не испытывал при игре азарт. Он смотрел на игру как на проявление смекалки, сообразительности, памяти, ну и ловкости рук. Вот почему отец легко держал свое обязательство маме, данное, когда они обсуждали, как будут жить: никогда не садиться за игру. И вот годы спустя, чтобы избавить родственника прекрасной соседки от больших неприятностей, отец позволил себе нарушить обет.

А через несколько лет отец вынужден применить еще один свой навык, приобретенный во времена давнишнего беспризорничества. Законопослушный гражданин, примерный семьянин и ударник социалистического труда в буквальном смысле забрался в чужой карман. Снова не из-за корысти, азарта или в силу иных низменных страстей. Только чтобы выручить человека.

Когда начались гонения на евреев, местные власти подобрали подходящую кандидатуру на роль козла отпущения. Его друзья и просто сочувствующие тихо, но активно обсуждали, чем можно помочь этому без вины виноватому своему собрату. Вызвался ли на это далеко не безопасное дело отец сам или его об этом попросили приятели, с которыми протекала вся его жизнь, - кто теперь скажет? Сам отец, как я уже говорил, не любил рассказывать о себе. Все или почти все, что я о нем пишу, почерпнуто из того, что сам видел, слышал, и особенно из того, что в разное время рассказывали о нем его друзья-приятели.

Папа прогуливался под руку со своей еврейской супругой у городского кинотеатра в ожидании последнего сеанса. В кинотеатре распахнулись двери, и на улицу полилась плотная людская река. Впереди моих родителей шел с красиво одетой женщиной некий важный в городе человек. Это можно было понять по тому, как многие прохожие подчеркнуто вежливо здоровались с ним, или хотя бы задерживали на нем взгляд. И вот, когда толпа стеснилась на тротуаре, отец на миг оторвался от мамы. Вслед за тем он подошел к пурецу и вежливо осведомился:
- Скажите, пожалуйста, это не ваш золотой портсигар?

Пурец стал поспешно хлопать себя по карманам. Ничего в них не обнаружив, он сказал, что вполне возможно. Взяв и раскрыв его, он уже уверенно подтвердил, что это его портсигар.

- Как он у вас оказался? - спросил пурец, и в голосе его прозвучали чиновничья строгость, удивление, подозрительность и благодарность одновременно.
Ясного ответа он не получил. Ему посоветовало быть осторожнее, мало ли кругом ворья.
- Большое спасибо. Чем мне вас отблагодарить?
- У меня к вам только одна просьба. Скоро будет рассматриваться дело такого-то. Поверьте мне, он ни в чем не виноват. Мы вместе выросли. Я за него головой ручаюсь.
- Что ж, я вас понял. Сделаю все возможное, обещаю вам.

И помог спасти невиновного человека.


7


Отец был первым из коллег, работавших до войны в обувной мастерской на улице Карла Либкнехта, кто возвратился на прежнее место работы после оккупации. По этой ли причине, или из-за авторитета у коллег, с которыми проработал много лет, но вскоре после открытия мастерской папа стал ее директором. Именно директором, кажется так, а не заведующим, как было бы логичнее, учитывая малый штат и небольшой объем выполняемой работы. А может, потому так громко называлась новая должность отца, что у мастерской были филиалы. Но как бы там ни было, это ни на йоту не улучшило материальное положение нашей семьи. Отец тяготился этой должностью и вскоре передал ее кому-то из коллег: не то дяде Зяме, не то дяде Пете Цейтлину. Кратковременное пребывание отца в достославных рядах номенклатуры имело побочный трагикомический эффект.

Я шел из школы мимо городского сквера, где недавно соорудили помпезную Доску почета. На ней - фотографии руководителей предприятий-победителей социалистического соревнования. И среди них - мой папа. Счастливый, прибегаю домой и с порога кричу:
- Мама, папа в парке висит!

Черный юмор ситуации заключается еще и в том, что в том же сквере, как раз на месте только что сооруженной, как я уже сказал, помпезной Доски почета, стояли виселицы, на которых по приговору военного трибунала были повешены фашистские прихвостни.

Мама как стояла, так и повалилась в обморок. Я выплеснул ей в лицо кружку воды, стал помогать подняться с порога. Она вдруг простонала:
- За что?

А когда поняла, в чем дело, схватила веник.

Говорят, существует закон парных случаев. Может быть, в силу этого закона, во дворе тети Беллы через несколько месяцев вновь стояли плач и стенания великие. На этот раз «отличилась» уже ее племянница. Она учительствовала в ведомственной школе - то ли водной, то ли железнодорожной. Ей поручили получить в банке зарплату для учителей. На улице к ней подошли двое и «повесили лапшу на уши». Один показал прозрачный блестящий камень и сказал, что это бриллиант. Ему срочно надо продать его, но он опаздывает на поезд. Второй сказал, что он очень хочет купить бриллиант, но деньги у него в гостинице и он не успеет до отхода поезда принести их продавцу драгоценного камня.

- Девушка, купите этот камень. Приходите с ним ко мне в гостиницу, я вам заплачу вдвое больше, чем за него запрашивает продавец.

Ясно, что никакого покупателя в гостинице не оказалось. На этот раз папа не стал выручать чужую глупость и жадность.


8


Вскоре после того, как мы перебрались жить в свой полуразрушенный дом, в нем объявилась наша довоенная квартирантка Луиза со своим вытянувшимся за эти годы Арончиком. Сперва она весело поздоровалась с нами, спросила, ждут ли ее с сыном в ее прежней комнате.

- Иди посмотри сама, - уступила гостье проход мама и впустила ее в дом.


Какое там комната! Она и на сарай не тянет. Посреди того, что с большой натяжкой можно назвать комнатой, стояла железная бочка. В ней хранился наш продовольственный запас зерна кукурузы, которые удалось выменять в Покровском. Каждый раз, набрав зерна, мы тщательно закрывали бочку: крыс развелось неимоверно. А накануне зерно брал я и проигнорировал мамино предупреждение: не забыть хорошо закрыть бочку. В это утро я насчитал шесть мерзких тварей, пожиравших нашу еду. Бросил в бочку зажженную газету. Пока твари визжали от страха и носились в бочке по тонкому слою золотистого зерна, я убивал их молотком. Оставалась живой одна. Газета догорела. Мне лень было зажечь новую газету, и я наклонившись над бочкой, молотил в ее темноте молотком наугад. Вдруг боль пронзила мой большой палец. Я вскрикнул от боли и неожиданности. Когда в бочке заполыхала бумага, никого там не было. И вот когда мы с мамой были опечалены тем, что наши последние стаканы зерна изгажены, появилась эта Луиза.

Увидев, что собой представляет ее прежнее жилище, она помрачнела. Потом наклонилась к своему Арону, что-то ему прошептала и сказала сладко:
- Пусть наши дети пойдут погуляют, а мы тут между собой поговорим.

Надо сказать, что родители недолюбливали эту нашу жиличку. Жалели ее, безмужнюю, вечно жаловавшуюся на людей и обстоятельству своей не сложившейся жизни. Ее послушать - хороших людей не существовало вообще. Особенно среди евреев. Она и о нас говорила за глаза разные гадости знакомым, а те передавали ее слова нам. Отец ей говорил как-то:
- Луиза, ты еврейка по какому-то недоразумению.

А тем временем мы с ее сыном идем по улице, гуляем. И уже с его первых слов мне стало понятно, о чем это шептала Луиза своему сыночку. Я ему пытаюсь рассказать, что здесь творилось в дни оккупации, а он все у меня выпытывает, куда подевалась их мебель: шкаф, две кровати, стол и несколько стульев. Я ему пытаюсь втолковать, что когда мы бежали из дома, нам было не до мебели, своей или чужой. На что Арон мне возражал:
- Но ведь ваша мебель почти вся уцелела.
- Да, потому что все, что было в доме поценнее, соседи попрятали, сохранили до нашего возвращения.
- Но почему они нашу мебель не прятали? - все допытывался Арон.

Мне хотелось ему резко ответить: «А ты сам у них спроси», - но не решился. Правду говорят, что все мы беззащитны перед наглостью.

Позже из разговора родителей я узнал, что такой же разговор, какой состоялся у нас с Ароном, был у Луизы с моей мамой. Та же претензия.

Этот эпизод имел определенные юридические последствия. Луизу сразу взяли на ее довоенную работу - секретарем судебных заседаний городского народного суда. Вскоре мама получила повестку в суд в качестве ответчицы по иску гражданки такой-то о возмещении стоимости присвоенного имущества. Судья в считанные минуты, не дав никому толком высказаться в нашу пользу, вынесла свое решение. Я не помню, подавала ли мама на пересмотр дела. Когда тебе немного лет, не очень вникаешь в проблемы взрослых.

Зато другой наш гость, тоже неожиданно посетивший нас, понравился и мне, и целой куче моих приятелей.

В тот день я пришел на реку после обеда. Забрался в чью-то лодку, привязанную к берегу, и забросил в воду снасть. Но вот уже солнце близится к закату, и хоть одна поклевка. Но без рыбы я не остался. Когда уже решил уходить, у борта лодки всплыл щуренок. Можете не поверить, но я изловчился и рукой поймал его. Довольный, прибежал домой. А у нас за накрытым столом сидят гости - несколько соседей и какой-то мужчина. Потом узнал, мамин родственник. Сразу видно: большой жизнелюб. Едва я поздоровался со всеми, как он весело спросил:
- Ну, рыбак, много поймал?
- Одну щучку.
- И ту, наверное, руками? - засмеялся жизнелюб.
- А откуда вы знаете? - совсем растерялся я. Все захохотали. Явно довольный произведенным эффектом, гость спросил меня:
- А цирк любишь?

Какой же мальчишка не любит цирк?! По городу, я видел, расклеены афиши о гастролях цирка-шапито с участием всемирно известных сестер Кох. Много лет спустя я  приобрел книгу об этих удивительных цирковых эквилибристках. А гость между тем оторвал краешек газеты «Правда» и написал на нем: «Вахта. Пропустить 2 чел.». И расписался. Он имел в виду меня и Вову. Но мы с ним через минуту оказались на улице и стали хвастать этим пропуском в мир чудес. Ребята кричали, чтобы мы и их взяли с собой, а вдруг пропустят. Но тут один из них, самый наглый, недолго думая, вырвал у меня записку и в итоге, когда наша орава подошла к цирку, в записке была цифра 12.

- Куда столько? - ужаснулась контролерша.
- А вы подпись узнаете? - ехидно спросил мальчишка, который был не только наглец, но и фальсификатор.

Вот так целая дюжина сорванцов прошла на халяву в веселый полумрак цирка.

А много лет спустя во Владивостоке я случайно познакомился в гостинице «Приморье» с одним из братьев - укротителей львов Запашных и спросил его, не знает ли он такого-то работника Союзгосцирка?

- Как же, начальника надо знать в лицо. Тем более начальника Управления кадров.

Вот такой своеобразный мостик между детством и зрелыми годами.

Позднее других из эвакуации, из Кемерово, возвратились Мордковичи. Главу этого семейства и своего тезку надеялся увидеть тогда, в сорок четвертом, Гриша Г., но застал там временных жиличек. Семья занимала полутемную комнату с кухней, расположение между комнатами Лейзера и Беллы с одной стороны, и дедом Винником - подпольным раввином - с другой. У дяди Гриши и тети Миры было двое детей - Шура и Боря. Поскольку почти все мы, окрестные мальчишки, были помешаны на футболе, то, вполне естественно, считали, что нашу страсть к этой игре разделяют и другие наши ровесники. Но Шура был равнодушен к футболу. Сначала он увлекся пинг-понгом, и за короткий срок ему не стало равных. Потом с таким же успехом играл в теннис. Поскольку играть, заранее зная, что проиграешь, желающих находилось не много, Шура играл с младшим братом Борей. Их игра начиналась сразу после завтрака. Ровно в два часа их мама тетя Мира кричала на весь двор:
- Шуик! Боик! Идите обедать! - она не выговаривала букву «р».

Вечером, ровно в семь, соседи снова слышали сигнал точного времени:
- Шуик! Боик! Идите ужинать!

Так продолжалось несколько лет, пока Мордковичи не перебрались в столицу. После окончания школы Шурик поступит в медицинский институт. Много лет спустя в газете «Советская Россия» я прочитал статью о революционной работе в области кардиологии профессора Александра Григорьевиче Мордковича. Зная целеустремленность Шурика Мордковича, решил, что это мой земляк и бывший сосед. Возможно, он сейчас тоже живет в Израиле.


9


Когда я вспоминаю те первые после освобождения от оккупации годы, то мне кажется, чувствую, как от голода у меня сосет под ложечкой. Что такое трехсот граммовый хлебный паек для мальчишки, когда мама могла добавить только тарелку пустого супа? Его готовили из лебеды с добавлением пары ложек муки и немного растительного масла и картошки, если она была. Запомнилось, как одна из наших соседок - высокая изможденная украинка, жена невысокого еврея по фамилии Белогунь, у которых было четверо детей, делилась с женщинами своим опытом:
- Я сварю суп, поставлю его в погреб, а потом снимаю с него жир и кладу в новый суп...

Из Хайфы позвонил мой бывший однокласник Ефим Шапиро:
- Ты помнишь Мишку Белогуня?
-Как тебя.
-Его сын, капитан второго ранга, погиб на «Курске». Из Марганца, где теперь живет Михаил, приехал знакомый, он мне и рассказал об этом.
- Я тоже обратил внимание на фамилию Белогунь, когда на российских телеканалах показывали список погибших на АПЛ. Но решил, что это однофамилец...

А чего стоило получить по карточкам, или отоварить, как это называлось, свой хлебный паек! В очередь записывались с вечера. Каждому очереднику писали на ладони химическим карандашом его порядковый номер. Ночью проводилась перекличка. Если тебя не оказалось на месте вовремя, то твоя очередь пропадала. Записывайся по новой. Это значило, что сегодня тебе хлеба, скорее всего, не достанется. А талон на сегодня завтра не имеет силы.

Отмена карточной системы не только не уменьшила, но, наоборот, резко активизировала ажиотаж в хлебных магазинах.

Нередко оказывалось, что списков было почему-то два. И новосписочные не признавали тех, кто был записан в первой очереди. А когда открывался магазин, начиналось столпотворение. Какая там очередь! Кто сильнее, хитрее, ловчее, тот и впереди. Некоторые мальчишки, проявляя чудеса ловкости, пробирались между десятками ног и оказывались в тесном помещении магазина, где до головокружения пахло свежеиспеченным хлебом. Я однажды тоже увязался за таким смельчаком, но у меня не получилось, и я вынужден был, как рак пятиться, чтобы стать в хвосте очереди. И это после того, как дежурил всю ночь у магазина, чтобы не потерять очередь. Подумал, что этот способ отоваривания поопаснее слалома между колес немецкого грузовика, который выполнял Данило. Ведь могут запросто затоптать и даже не заметить. А у машины всего только четыре колеса.

Пришлось мне как-то повторить трюк самых нахальных ребят: прорваться в магазин буквально по головам людей. Я безнадежно стоял в самом конце очереди, когда какие-то парни подхватили меня и вознесли на головы стоявших передо мной очередников. Я хотел сперва спрыгнуть со своей высоты, но по тем словам, что до меня доносились от тех, на чьих головах я возвышался, понял, что мне не поздоровится. Поэтому ничего другого не оставалось, как бежать к едва только открывающимся дверям. Хлеб я получил третьим...

А какое горе приходило в семьи, когда они теряли или у них украли хлебные, а тем более продуктовые карточки. Никакой помощи таким бедолагам не полагалось. С нами это случалось дважды. У мамы вытащили те и другие карточки вместе с документами. Документы на второй или третий день подбросили во двор. А я то ли потерял, то ли у меня вытащили хлебные карточки. Много ворья расплодилось за годы войны, кто с ним не сталкивался в послевоенную пору.

Надо ли говорить, что люди пухли и умирали от голода. Навсегда врезалась в память следующая картина. Мы с мамой получили по карточкам свой хлеб и пошли на рынок его продавать. Правда, что одна беда не приходит, она приводит с собой другую беду. Вот и мы не смогли вовремя оплатить какой-то налог, и наше имущество было описано. А на кухне мы только успели включить в электропатрон жучок, который нам дал кто-то из соседей, как пришел контролер...

Штраф нужно было заплатить в размере месячной платы за электроплитку: сорок два рубля. Этим объясняется, почему мама, а не я отоваривала в тот день хлебные карточки: у мамы не было уверенности в том, что в моих руках буханка сохранит товарный вид, я ее не общипаю. За буханку хлеба на рынке давали сто пятьдесят рублей. Покупателей было больше, чем продавцов. Где только люди такие деньги находят? Месячной зарплаты отца хватало как раз на четыре буханки.

На рынке мы остановились с мамой как раз на том месте, где в дни оккупации на моих глазах ставили виселицу и ее «обновил» тот длинный парень. Не успела мама достать из сумки свое сокровище, как ее окружили покупатели, едва не вырывавшие хлеб у нее из рук. Щупленький мужчина в потертом светло-синем пальто, которое можно было охарактеризовать как «остатки былой роскоши», едва не плача, умолял:
- Ради Бога, продайте мне хлеб. Возьмите золотые часы моей жены. Она лежит тяжело больная, а сегодня, восьмого марта, у нее день рождения. А у нас дома еще две девочки. У жены вытащили хлебные карточки, вот она и слегла...

Он зарыдал. Я смотрел на этого интеллигентного вида мужчину и думал, что он очень напоминает того, кто приходил к отцу в Покровском как обычный заказчик, но только никогда не приносил обувь на ремонт.

А мама после его монолога тоже заплакала. Она отломила треть буханки, протянула ее мужчине, схватила меня за руку и побежала с рынка. Со стороны можно было принять ее за воровку, утащившую у кого-то кусок хлеба.

Впроголодь жила основная масса горожан. Несладким было существование колхозников. Иногда у нас останавливались наши старые знакомые из Покровска. Они привозили на рынок мясо, сало, зерно, муку, кукурузу, подсолнечное масло, семечки подсолнуха и тыквы.

Но это не была классическая для крестьянина схема «сельхозпродукция - деньги - промтовары», государству было мало того, что колхозник вкалывал в общественном производстве. На его личный приусадебный участок были установлены непомерные налоги, в обязательном порядке нужно было сдавать даже то, что в данном крестьянском дворе не производилось. Неважно, например, что ты никогда не держал овец. Но шерсть, будь любезен, сдай, если не хочешь неприятностей. У тех, кто своевременно не выполнял план обязательной сдачи государству сельскохозяйственной продукции, описывали имущество, обрезали огороды, их подвергали остракизму. И вот в такой обстановке «политического и трудового подъема» советские люди вынуждены были еще ежегодно «добровольно-принудительно» подписываться на государственный заем. Отказаться мог только сумасшедший или потенциальный самоубийца.


10


...Меня очень обидел дядя Абрам - муж маминой старшей сестры Бети. Мама купила на рынке хлебную карточку взамен тех, что у нее вытащили. И послала меня в хлебный магазин, где продавцом был дядя Абрам. А это от дома - километров пять, да по летнему дневному зною. А в магазине родственник вдруг швырнул мне в лицо этот листок со словами:
- Убирайся отсюда, это карточка не нашего магазина!

Можно представить, в каких расстроенных чувствах я возвратился домой и что высказал о муже тети Бети. Переговорив с ним, папа сказал мне, что я сам виноват. Абрам так поступил потому, что когда я к нему обратился, в магазине находились люди, и они могли заметить, что карточка была не из этого магазина: она отличалась по цвету. Абрам попросту испугался возможных неприятностей. Я и сейчас вижу эту злосчастную хлебную карточку на четыреста граммов. Она была серого цвета, в то время как в этом магазине отоваривали карточки розового.

Я недоумевал: чего испугался герой войны, ведь карточку я не украл, это у нас украли все сразу. Еще недавно я был в его доме, тетя Бетя угощала меня еврейским борщом, в который для вкуса добавила кусок сахара, а дядя Абрам разложил передо мной свои фронтовые ордена и медали, грамоты и благодарности Верховного Главнокомандующего...

К 80-летию ветерану войны Абраму Варновицеру установили, наконец, телефон. О чем счастливые супруги сообщили старшей дочери Асе, незадолго до этого эмигрировавшей в США. Та тут же позвонила родителям. И состоялся забавный диалог матери и дочери:
- Доченька, ты не жалеешь, что уехала из Советского Союза?
- Ой, мама, жалею. Так жалею...
- Вот видишь, что ты натворила. Я же тебя предупреждала, - запричитала тетя Бетя.
- Мамочка, успокойся. Я жалею, что так поздно уехала...

...Иногда к нам домой по дороге с рынка заходила тетя Дуня. Любую женщину мы очно и заочно называли тетя. Эту - только теткой, хотя она приходилась таковой не нам, а нашему отцу. Это была оригинальная личность. Всем известный гоголевский Плюшкин в юбке. Замуж она не выходила, потому что муж мог оказаться мотом, растранжирить ее, Дунино, добро. Это во-первых. А во-вторых, могли быть дети, а это - верные убытки, которые не скоро эти дети компенсируют, да и компенсируют ли?

Вот так и прожила всю жизнь одна, в близком к городу селе, в огромном доме, с обширным садом-огородом. Почти все, что удавалось ей вырастить в саду-огороде многодневным, тяжелым трудом, она продавала на рынке. Сама жила впроголодь.

Довольная удачной торговлей, она и выглядела, как после хорошей парной: какой-то блаженно распаренной. Ее распаренная на небольшое время душа оттаивала, и она протягивала нам, ее внучатым племянникам, по махонькой горстке сухофруктов. Но тут же брала себя в руки и произносила:
- Та це вам, мабуть, багато, - и отбирала часть гостинца.

Оставляла по три сушеные вишенки и по колесику сушеного же яблока. И мы, всегда голодные волчата, после этого дружно отодвигали жадине ее «гостинцы». Перед смертью она заявила своим наследникам, что все свое имущество она завещает Тимке, то есть нашему отцу. И на вопрос наследников, почему не им, более близким ее родственникам, она отвечала:
- Потому что Тимка, будучи сиротой, сколько голодал, после войны так бедствовал с семьей, а никогда у меня ничего не просил.

К большой радости более близких родственников тетки Дуни наш отец от ее наследства отказался.

Перед войной к ней кто-то зашел в дом. Обратил внимание на стоявшего на комоде очень тяжелого, покрашенного черной краской барашка. А ночью пришли люди в штатском. Поинтересовались, что это за барашек, откуда он у нее? Хозяйка рассказала, что барашек ей достался от бабушки, она его использует как гнет при засолке капусты. Люди из органов переглянулись. И ушли, забрав только этого барашка, чем тетка при всей своей жадности была довольна. Думала, заберут все в доме и ее тоже. Эмоции она проявляла позже, когда ей кто-то сказал, что золотой телец был в прямом смысле золотым...


11


Тем памятнее «праздники живота», состоявшиеся в полуголодную послевоенную пору. Одно время такой небольшой праздник нам устраивали в школе. Мы с первого урока нетерпеливо посматривали на дверь: ждали, когда она откроется и в класс вплывет буфетчица с корзиной пирожков с повидлом, по одному на брата. Как-то в классе отсутствовал по болезни Толя Глушко, и учительница поручила мне отнести ему его пирожок. Толя жил недалеко от меня. Можно представить, что это был за пирожок, оставшийся в корзине последним: весь скособоченный, с наполовину выдавленным повидлом. Не удержался, лизнул по дороге его пару раз. Было стыдно перед самим собой. Принес и кричу в окно однокласснику, чтобы вышел, забрал свой пирожок. Вышла Толина мама. Красивое, доброе лицо.

- Возьми себе, - говорит.


И мне стало еще стыднее. Это был едва ли не единственный праздник, кроме Нового года, который нам устраивали. Другие, и их было немало, мы организовывали сами. Это называлось проявить находчивость: чужие сады и огороды были главным объектом нашего внимания летом и осенью. А зимой я навязался в репетиторы Мишке Володину из нашего класса, жившего неподалеку. Ученье этому увальню давалось весьма туго. Его отец работал сторожем на элеваторе. Уходя на дежурство, он обувал огромные самокатанные валенки, присланные по спецзаказу из Сибири. Нет, Мишкин папа не воровал зерно, он всего лишь проходил в своих спецваленках раз-другой за дежурство по штабелю зерна. Матери у Миши не было, поэтому кашеварил он сам. Но в моем присутствии он говорил: лень готовить, я сыт, еще успею. Я понимал намек и варил зерно в большом чугунке. А если хотел каши не такой грубой, то для этого крутил ручку ручной мельницы. У мамы срочно научился готовить оладьи. Пока варился обед, я успевал сделать уроки и заставлял Мишку, чтобы он переписал домашнее задание в свою тетрадь. Но как я не ублажал этого Мишку, он все же бросил школу. Он сказал, что отец его и двух классов не закончил, а живут они посытнее иных ученых.

Подобно муравьям, мы сновали по всем уголкам города, и если где намечалась пожива, то собиралась вся наша компания. Один пацаненок сообщил, что каждый вечер у дома Подольских останавливается полуторка. Водитель выходит из машины и исчезает во дворе минут на пять-семь, не больше. А в кузове у него всегда несколько стопок оплетенного металлической лентой подсолнечного жмыха, называемого смачным словом «макуха». Конечно, нам бы не составило никакого труда утащить все, что находилось в кузове. Но тогда водитель в следующий раз примет меры, и нам не достанется ничего. Вы яйца диких уток собирали? Тогда вы знаете, что если взять из кладки одно-два яйца, птица пропажи не заметит. Ну, а если пожадничаете и выгребете все, то у птицы можете тем самым отбить охоту обзаводиться потомством в этом сезоне. Вот и мы, пацаны, исходили из того, что «жадность фраера губит». Утащили немного, чтоб всем по куску - и за это спасибо. А вскоре рядом со стопками окантованной металлической лентой макухи мы стали находить те же два-три круга вкусных сухих выжимок подсолнечных семечек и шелухи. Это был как бы подарок нам от водителя, имени которого мы не знали. Надо ли говорить, что теперь на упаковки мы не покушались. «Праздник живота» мог бы быть более частым, а то и превратиться почти в повседневность, если бы мой брат Вова отвечал взаимностью Любочке. Ее папа дядя Петя работал заместителем директора городского мясокомбината. Любочка с родителями жила напротив нашего дома. Она подходила к нашему двору и звала:
- Вова, пойдем ко мне играть.


А Вова не шел. Он говорил:
- А что я с ней буду делать? Она же не мальчик. И это несмотря на то, что Люба будет его угощать разными вкусностями. Нас с Леней она не пригласила ни разу. Мы заставляли Вовку идти в Любин дом. Но не сразу. Сперва пусть попросит Любочку показать ему огромный ледник в глубине двора. Любочке не нравилась такая странная Вовина любознательность, но нравился Вова. И пока они до щелканья зубов находились в ледяном подземелье, мы с Леней врывались в Любочкин дом на кухню. Мама девочки говорила соседкам и мужу после таких наших набегов:
- Не пойму, что происходит с дочкой. То ее есть не заставишь, то съедает почти все, что я на несколько дней приготовила.

Любочкин папа привел подросшего щенка овчарки. Мы с завистью наблюдали, как после работы дядя Петя приносил своему Джеку полную авоську отборных мясных костей и вываливал их в старый медный таз, а Джек с аппетитом их уминал. На таких харчах Джек рос не по дням, а по часам и вскоре превратился в огромную злую овчарку. А мы придумали, как его объегорить. На правах приятеля Любочки Вова заходил в ее двор с нашим котом на руках. Закормленный Джек сразу же терял интерес к еде. Все его внимание переключалось на рыжего супостата. Вова выпускал кота и, пока Джек за ним гонялся, мы хватали из его таза самые лучшие кости. Маме мы говорили, что эти кости дал нам дядя Петя. Отчасти это было верно, потому что однажды он и впрямь разделил содержимое принесенной с работы авоськи между нами и Джеком.

А вот Аркаша, Нюмин брат, по кличке «Доход» (сокращенное от «Доходяга») пошел своим путем. В свои семь лет Доход выглядел не старше, чем пятилетний пацан. Видно, не на пользу пошли харчи той местности, где жил в эвакуации. Но парнишка с характером. На все у него было свое непоколебимое мнение.

Однажды он зашел в гастроном, спрятался между дверями, дождался, пока сторож все обойдет и проверит, после чего двери магазина запрут. Столь же терпеливо он выждал, пока стемнеет, чтобы прохожие не заметили его с улицы. В итоге Аркаша всю ночь был полным хозяином всего, что имелось в самом большом магазине города! Утром, когда сотрудники гастронома пришли на работу, перед ними открылась незабываемая картина. На прилавке спал малыш. Рядом с ним была начатая бутылка коньяка. От спиртного его не только сморило, но и стошнило. Но самое забавное было то, что за пазухой, в карманах у него были коробки со спичками. Пацаны ему потом говорили с завистью:
- Эх ты, Доход, всю ночь был директором магазина! Зачем взял спички, почему не шоколад?

И Доход отвечал всем одно и то же:
- Каждая коробка спичек стоит на рынке рубль.
- Но шоколад стоит дороже, - настаивали мы.


Но у Дохода на все был свой непоколебимый взгляд.


Восемь лет назад я последний раз был в Никополе, ездил хоронить маму. И случайно встретил Аркадия. Глядя на стокилограммового мужчину, вряд ли кто поверил в его детскую кличку.


12


Мы были азартными любителями футбола. Ходили на все игры местного «Трубника». Заочно влюблялись в команды высшей лиги. Вовка, например, стал болеть за ЦДКА, я - за киевское «Динамо». Ну и сами, конечно, азартно гоняли с утра до вечера, особенно в летние каникулы. Среди нас было немало способных ребят. Думаю, была бы в городе детская футбольная школа, кое-кто из наших пацанов мог вырасти в неплохого мастера кожаного мяча. Например, центрфорвард Шурик Белоцерковский. Правда, выходил он на поле по настроению, после наших просьб и уговоров, особенно когда предстоял матч с командой из другого конца города. Не баловал нас своим участием в нашей игре Володя Залбштейн. Он был немного постарше нас, поэтому водил компанию с более взрослыми ребятами. Когда он отмахивался от нашего предложения, кто-нибудь кричал ему: «Залупштейн!» - и убегал подальше. Потому что знал: этот - как он его обозвал - бьет один раз. И этого больше, чем достаточно. (Пишу это и думаю: а вдруг это прочитает Володя...).

Много времени мы проводили на берегах Бокая. Бокай, Бокай, безвестный ныне младший брат Днепра. Безвестный потому, что ты исчез на дне Каховского водохранилища. Как и сам величавый Днепр в этой своей части.

На твоих, Бокай, берегах и плавнях располагались после войны тысячи огородов, благодаря которым наши матери, многие из которых остались вдовами, хоть как-то спасали от голода своих детей. Не считалось зазорным сорвать на чьем-то огороде бурый кисловатый помидор. Женщины понимали: ты делаешь это не из шалости, а потому что ты голодный. И может, как раз в эту минуту ее Колька или Шурик так же лакомится на чужом огороде... А голодный голодного, наверное, всегда понимает.

Бокай научил нас плавать, мы с удовольствием ныряли в его таинственную глубину, ловили раков у обрывистых берегов.

В голодном сорок шестом некоторые люди ведрами ловили в реке моллюсков. Все остальные, в том числе те, кто пух с голодухи, смотрели на них, как на каннибалов. А годы спустя во Владивостоке сам ловил и с удовольствием закусывал такими же моллюсками, только морскими.

А однажды на Бокай пришел купаться уже известный читателю Гриша Г. После госпиталя война для него закончилась. Еврей, хулиган, капитан стал просто евреем и капитаном. Капитаном милиции, начальником городской ГАИ. Агыцен пунэм! Я уже говорил, что при отступлении немцы какую-то часть своих автомобилей вынуждены были сбрасывать с обрывистого берега в реку. Гриша стал купаться не там, где обычно купались все, у пологого берега. У него было свое любимое место - метрах в тридцати правее, где была довольно высокая круча и где он пацаном любил с разбега прыгать в Бокай. Прыгнул со своего обрыва и вынырнул обладателем нового «опель-кадета». Точь-в-точь как тот, на котором за нами приезжали из СД. Думаю, не ошибусь, если скажу, что ездивший в те времена на своем трофейном «опеле» начальник городской ГАИ был единственным владельцем личного автотранспорта в нашем славном граде.

Надо ли говорить, что и мы, пацаны, после случившегося прыгали в реку с того обрывистого берега в надежде стать автовладельцами. Увы. А один прыгнул - и только пузыри пошли. Долго не появлялся. Потом пробкой вылетел, глаза на лоб лезут. Рассказал, когда в себя пришел, что с лету попал в стальную петлю, еле выбрался.


А между тем на реке не одно послевоенное лето работали водолазы. С их помощью со дна Бокая поднимали брошенную фашистами при отступлении технику, которая угрожала не только судоходству.

С Бокаем связано у каждого из нас, его бесчисленных поклонников, свое воспоминание, а то и тайна.

Вот тайна нашей семьи. До войны у нас, как и в некоторых других семьях, квартировали иностранцы: немцы и поляки. С немцами в памяти ничего не связано, запомнился только инженер Гартман. Вместе со своими коллегами он монтировал оборудование на каком-то предприятии города. Когда я капризничал, он подходил ко мне и говорил что-то строго по-немецки. Жил он в самой большой комнате нашего дома, в зале. После него в этой комнате жили четверо поляков. Это были офицеры, которые, как и многие другие их собратья по несчастью, бежали в Советский Союз, спасаясь от гитлеровцев. На день они куда-то уходили, к нам являлись только переночевать. А потом вдруг исчезли. Тогда об их судьбе можно было только догадываться, но делиться своими догадками - Боже упаси. После чего у нас в зале стал чахнуть мамин любимый фикус. Его ей вроде бы подарили на свадьбу. Выбрасывать вместе с ящиком было жалко, поэтому мама решила сохнущее растение выкопать. Земли в ящике оказалось чуть сверху, часть корней срезана. Зато все остальное пространство было заполнено... старинными серебряными монетами. Вполне возможно, семейное богатство какой-нибудь знатной польской фамилии.

Родители провели между собой тайное совещание. А потом в глубокой тревоге дождались полной темноты, благо, ночь была безлунная и отправились к Бокаю. С того места, где берег был всего круче и где Гриша найдет свой «опель», в воду полетели, тускло сверкая, серебряные раритеты польских постояльцев. Что поделаешь, крепко сидел в людях страх тридцать седьмого года.


13


А у нас - одно за другим два ЧП. После бури, наделавшей немало неприятностей, Вова играл во дворе своего приятеля Жоры. И этот мальчик наступил на оборванный электрический провод. Его затрясло, он попытался схватиться за Вову, но тот отпрянул и побежал звать взрослых на помощь. Отец пострадавшего - бывший танкист дядя Коля перерубил топором электропровод. Но спасти сына не удалось.

А через некоторое время беда пришла в наш дом. Леня проснулся, когда в доме было холодно, печку только затопили. И попросил, чтобы я его посадил на припечек. Печь между тем все больше накалялась. Недаром же я с утра пораньше, когда мои конкуренты еще спали, набрал в овраге, куда с заводской вагранки сбрасывали отходы, почти полное ведро еще вполне годного кокса. Чугунная плита печи стала красной. В чугунке яростно кипела вода: мама собиралась что-то варить нам на завтрак.

И вдруг у меня на глазах Леня потянулся к казанку, не удержался и рухнул на оранжевого накала плиту. Сверху на него опрокинулся чугунок с кипятком. Я настолько растерялся, что единственное, что смог сделать, - дико заорать. Прибежала мама, с мясом отодрала Леньку от печки, вылила на обожженные места бутылку полученного по продовольственным карточкам растительного масла. От болевого шока Леня не мог даже кричать. Резко пахло паленым. Пришли врачи. Сказали:
- Можете его полоскать слабым раствором марганцовки. А вообще лучше его не беспокоить. Готовьтесь к самому худшему.

Как же он орал, когда мама пыталась по совету врачей полоскать чуть розовой от марганцовки водой! Чуть не в тот же день, откуда ни возьмись, пришла какая-то бабушка и сказала маме, чтобы она не слушала никого. Единственный шанс спасти сына - это мазать его раны гусиным жиром. После чего, чтобы раны лучше затягивались, посыпать их стрептоцидом. Гусиное сало нашлось у кого-то из соседей. Стрептоцид я бегал покупать у дяди Коли, отца недавно погибшего мальчика Жоры. У дяди Коли под кроватью в спальне лежал трофейный потрепанный чемодан. В нем ничего, кроме лекарств, не было. Генералы, говорят, везли добро из поверженной Германии вагонами. А такие, как дядя Коля, - что удалось провезти при себе. Если энкавэдэшники только по пути домой не устроят шмон, то можно было привезти домой такие трофеи, как камушки к зажигалкам, патефонные иголки и тому подобный дефицит. Дядя Коля вытаскивал на свет божий свой видавший виды чемодан, доставал оттуда три красные таблетки. Я отдавал за них бумажку, тоже красненькую - тридцать рублей.

Леня пролежал дома в своей кроватке полгода. Все эти долгие дни и ночи мама находилась при нем.


14


Кругом только и разговоров, что со дня на день отменят карточную систему, и все продукты будут в свободной продаже. Но это когда еще будет, а есть-то хочется всегда.

...Темнело, когда я заприметил эту девочку. И пошел за ней, стараясь, чтобы она меня не увидела. Дистанция между нами не изменялась. Увязался я за ней не потому, что она мне понравилась. К этому времени я влюбился в другую девочку, но она об этом не знала. На эту, сегодняшнюю девочку, у меня были совсем другие виды. Она вышла из коммерческого магазина, куда я и не мечтал попасть, как и в ресторан. Туда свободно заходили только люди с деньгами, а у нас - откуда деньги?  Папа недавно сильно заболел и не мог, конечно, работать. Да и не с его заработком ходить по таким дорогим торговым точкам. Дома ни копейки, ни куска хлеба. А девочка шла, и ей вслед оглядывались некоторые из редких прохожих. Не потому, что она была какой-то там писаной красавицей. Она несла в одной руке буханку хлеба, на ней - два кольца краковской колбасы, а в другой - бутылку «Московской» водки.

А я, преодолевая внутреннее сопротивление, голодным волчонком плелся за девочкой с ее вожделенной едой. Ну, вот и подходящий момент: она оказалась в затемненном углу, на улице ни души. Один прыжок - и добыча моя. Я не заберу у нее колбасу. Не нужна мне ее водка. Я просто на бегу оторву кусок горбунки - и бежать. Я чувствую одурманивающе вкусный запах ее хлеба. Но я не сдвинулся с места. Чей-то голос внутри меня приказал мне:
- Ты не сделаешь этого. Потому что тогда не сможешь контролировать себя. А это рано или поздно плохо для тебя кончится.

По инерции я прошел еще немного за девочкой по улице Файнштейна, пока она не свернула в свой дом. И побрел домой, где мне предстояло скорее всего ложиться спать голодным.

Зато на другой день мне повезло. Сбылось то, что я хотел больше всего: к хлебному пайку на всю семью я получил довесок граммов на сто, а может, чуть больше. Я буду его не столько жевать, сколько сосать. Но потом я передумал осуществить свое право съесть этот кусок. Я сказал себе:
- Ты хочешь это сделать потому, что ты человек слабой воли. Что сказали бы о тебе Павка Корчагин, Александр Матросов, дядя Зяма или дядя Гриша Г., другие сильные духом люди? Им было бы стыдно за тебя. Поэтому потерпи, пока принесешь хлеб домой весь, до последней крошки. И не вздумай его лизать!

И я дал себе честное пионерское, что так и сделаю. Чтобы сократить путь, а, значит, уменьшить время испытания силы духа, я пошел дворами. Во дворе, где жил Володя Чеповский, будущий знаменитый вратарь местного «Трубника», а еще раньше - Мишка Володин, с которым мы варили кашу из пшеницы, я проходил мимо сарая. Его дверь была распахнута. Слабый свет освещал только середину сарая. И вдруг я увидел Груньку. Возвратившись домой после освобождения Приднепровья от фашистов, ни родители, ни я не интересовались этой, с позволения сказать, дамой. Как вы могли убедиться, нам было не до нее. Иногда, впрочем, кто-то из соседей говорил, что встречал ее. Грунькин дом разбомбило, и она бродяжничала.

И вот она сидит в этом сарае-развалюхе на куче сырого прелого сена. Сколько же горя ты нам причинила!

- А, вот ты где! - торжествующе закричал я. - Узнаешь? Это ты выдала нас немцам, хотя мы тебе ничего плохого не сделали.

Я еще что-то говорил ей торжествующе злое. И внезапно затих. Потому что она подняла голову, и в темноте диким, невероятным огненно-зеленым фосфоресцирующим светом сверкнули ее глаза. Я только слышал, это бывает с голодающими, но видел впервые. И, к счастью, больше никогда. Мне даже показалось, что по сырым стенам убогой лачуги пробежали отблики этого света.

Тот же голос, который запретил мне вчера вечером отобрать у девочки кусок ее хлеба, спокойно сказал мне:
- Замолчи. Ты видишь, кто перед тобой?

И я увидел в этом человеческом существе почти зеркальное свое отображение. В том самом диком отблеске ее голодных, глубоко запавших глаз.

И неожиданно для самого себя я бросил к ее ногам свой хлебный довесок.

«Если человек сделал тебе плохо, сделай ему хорошо. И чем хуже он тебе сделал, тем лучше для него сделай ты. И пусть ему будет стыдно».
(Еврейское кредо моей прабабушки)

Не так ли ты, Израиль, мстишь врагам твоим?... А им не стыдно...


Нетания
Декабрь, 2001 г.

 

 

Джерело: Кричевский А. Еврейская месть // Литературное приложение к газете «Новости недели». - 2002. - 21 ноября. - 63 с.

Переведення в електронний вигляд: Бутенко О.П.


 На нашому сайті Ви маєте змогу ознайомитися з творами письменників та поетів Нікопольщини:

 .

 

 

 

.

Last Updated on Tuesday, 07 April 2020 10:25
 
Нікополь Nikopol, Powered by Joomla! and designed by SiteGround web hosting